Адвокат кони а ф

Илья РЕПИН (1844-1930). Портрет А.Ф. Кони. 1898.
Репродукция с сайта http://lj.rossia.org/users/john_petrov/

Кони Анатолий Федорович (29.01.1844—15.09.1927), юрист и писатель, член Государственного Совета, сенатор, доктор прав honoris causa и почетный академик Пушкинского отделения изящной словесности Петербургской АН. Кони приобрел известность прежде всего как выдающийся судебный оратор. Речи его отличались образностью и изяществом стиля. Из писательских трудов Кони следует упомянуть рефераты, преимущественно практического значения, которые он читал в разных ученых обществах и съездах, а также его пятитомное собрание очерков и воспоминаний «На жизненном пути».

Кони Анатолий Федорович (29.01.[10.02].1844—17.09.1927), юрист, писатель, общественный деятель. Сын Федора Алексеевича Кони. Окончил юридический факультет Московского университета (1865). Как судебный оратор Кони сочетал в своих выступлениях глубокую аргументацию с художественным талантом. Выступал как лектор и писатель. Известны его речи об А. С. Пушкине, В. С. Соловьеве, И. Ф. Горбунове, И. А. Гончарове, о французской литературе к. XIX в., о Ренане. Кони был в дружеских отношениях с Л. Н. Толстым, И. С. Тургеневым, Ф. М. Достоевским, Н. А. Некрасовым, В. Г. Короленко и др. писателями. Сюжет романа Л. Н. Толстого «Воскресение» основан на рассказе Кони из его судебной практики. Воспоминания Кони «На жизненном пути» (1912—13), содержащие живые литературные портреты писателей, деятелей русской культуры, отличаются тонким реалистическим мастерством.

Использованы материалы сайта Большая энциклопедия русского народа — http://www.rusinst.ru

Кони Анатолий Федорович (1844, Петербург — 1927, Ленинград) — юрист, общественный деятель. Род. в семье писателя и историка театра Федора Алексеевича Кони. Получив образование в немецкой школе и гимназии, он поступил на физико-математический ф-т Петербург, ун-та, но вскоре был отчислен оттуда по случаю закрытия ун-та из-за студенческих беспорядков. В 1862, увлеченный идеями судебной реформы, поступил на юридический ф-т Моск. ун-та и в 1865 окончил его со степенью кандидата права. Диссертация К. «О праве необходимой обороны» свидетельствовала о его исключительной даровитости. Увлеченный либеральными идеями первых лет царствования Александра II, К. отказался от профессорской карьеры, предпочтя ей роль судебного деятеля. Подымаясь по ступенькам иерархической лестницы судебно-прокурорского ведомства России, являясь сенатором и членом Гос. совета, К. всегда выступал за строгое соблюдение законов и справедливое правосудие. Он умело руководил расследованием сложных уголовных дел, выступая обвинителем по особо крупным делам. Его имя стало широко известно и почитаемо широкой росс. общественностью. В 1878 суд присяжных под председательством К., несмотря на требование властей любыми путями добиться обвинительного приговора, оправдал В. И. Засулич, стрелявшую в Петербург, градоначальника. Наряду с судебной деятельностью К. известен как литератор, автор 5-томного издания сб. «На жизненном пути». К. был близок с Ф.М. Достоевским, Л.Н. Толстым, А.М. Горькими многими др.; оставил интереснейшие воспоминания. В 1906 П.А. Столыпин предложил К. занято пост министра юстиции, но получил отказ. Убежденный либерал, К. считал необходимыми реформы и просвещение, ноне надеялся на это при существовавшем режиме. После Октябрьского переворота отнесся сочувственно к Сов. власти и продолжил преподавательскую, лекторскую и лит. деятельность, пользуясь огромной популярностью у новой аудитории. К. похоронен на Литераторских мостках Волкова кладбища.

Использованы материалы кн.: Шикман А.П. Деятели отечественной истории. Биографический справочник. Москва, 1997 г.

Кони Анатолий Федорович (1844—1927) — известный судебный деятель и писатель.

Родился в Санкт-Петербурге. Учился в немецком училище Святой Анны и во второй санкт-петербургской гимназии; поступил в 1861 г. в Санкт-Петербургский университет на математическое отделение; в 1862 г. перешел на юридический факультет Московского университета, где и кончил курс со степенью кандидата. После представленной им диссертации «О праве необходимой обороны» К. предназначен был к отправке за границу для приготовления к кафедре уголовного права, но вследствие временной приостановки этих командировок поступил на службу сначала в государственном контроле, потом в военном министерстве.

С введением судебной реформы К. пере-шел в санкт-петербургскую судебную палату на должность помощника секретаря, а в 1867 г. — в Москву, секретарем прокурора московской судебной палаты Ровипского; в том же году был назначен товарищем прокурора сначала сумского, затем харьковского окружного суда; в 1869 г. переведен на ту же должность в санкт-петербургский окружной суд; участвовал во введении судебной реформы в Казанском округе в качестве прокурора казанского окружного суда; в 1871 г. назначен прокурором санкт-петербургского окружного суда; через 4 года назначен вице-директором департамента министерства юстиции; в 1877 г. — председателем санкт-петербургского окружного суда; в 1881 г. — председателем гражданского департамента санкт-петербургской судебной палаты; в 1885 г. — обер-прокурором кассационного департамента Сената; в 1891 г. — сенатором.

Таким образом, К. пережил на важных судебных постах первое тридцатилетие судебных преобразований и был свидетелем тех изменений, которые совершались за это время в судебном деле, отношений к нему как правительственной власти, так и общества.

В 1875 г. К. был назначен членом совета управления учреждений Великой Княгини Елены Павловны; в 1876 г. он был одним из учредителей юридического общества при Санкт-Петербургском университете; с 1876

по 1883 г. состоял членом комиссии, учрежденной под председательством графа Бара-нова для исследования железнодорожного дела в России; состоял в то же время преподавателем теории и практики уголовного судопроизводства в училище правоведения; в 1883 г. избран в члены общества психиатров при военно-медицинской академии; в 1888 г. был командирован в Харьков для исследования причин крушения императорского поезда 17 октября того же года и для руководства следствием по этому делу, в 1894 г. — в Одессу, для расследования дела о гибели парохода «Владимир»; в 1890 г. Харьковским университетом возведен в звание доктора уголовного права (honoris causa)’, в 1892 г. избран Московским университетом в почетные его члены.

С неизменной преданностью служил К. судебным уставам как в период увлечения ими, так и в период скептического к ним отношения. К. создал в лице своем живой тип обвинителя и судьи, доказав своим примером, что можно служить государственной охране правовых интересов, не забывая личности подсудимого и не превращая его в простой объект исследования.

В качестве судьи он сводил, выражаясь его словами, «доступное человеку в условиях места и времени великое начало справедливости в земные, людские отношения», а в качестве прокурора был «обвиняющим судьей, умевшим отличать преступление от несчастия, навет от правдивого свидетельского показания».

Русскому обществу К. известен в особенности как оратор. Залы судебных заседаний но делам, рассматривавшимся с его участием, были переполнены, многочисленная публика стекалась на его литературные и научные речи, его судебные речи, когда они появлялись в печати, имели успех. Обширная, не ограничивающаяся специальной областью знаний эрудиция, при богатой памяти, давала ему обильный материал, кото-рым он умел пользоваться как художник слова.

Судебные его речи всегда отличались высоким психологическим интересом, развивавшимся на почве всестороннего изучения индивидуальных обстоятельств каждого данного случая. С особенной старательностью останавливался он на выяснении характера обвиняемого и, только дав ясное представление о том, «кто этот человек», переходил к дальнейшему изысканию внутренней стороны совершенного преступления.

Характер человека служил для него предметом наблюдений не только со стороны внешних наслоений, но и со стороны тех особых психологических элементов, из которых слагается «я» человека. Установив последние, он выяснял, какое влияние могли оказать они на зарождение осуществившейся в преступлении воли, причем тщательно отмечал меру участия условий жизни данного лица. Выдвигая на первый план основные элементы личности и находя в них источник к уразумению исследуемого преступления, К. из-за них не забывал не только элементов относительно второстепенных, но даже фактов, по-видимому, мало относящихся к делу; он полагал, что «по каждому уголовному делу возникают около настоящих, первичных его обстоятельств побочные обстоятельства, которыми иногда заслоняются простые и ясные его очертания» и которые он как носитель обвинительной власти считал себя обязанным отстранять как лишнюю кору, наслоившуюся на деле. Очищенные от случайных и посторонних придатков, психологические элементы находили в лице К. тонкого исследователя, пониманию которого доступны все мельчайшие оттенки мысли и чувства.

Сила его ораторского искусства выражалась в изображении не только статики, но и динамики психических сил человека; он показывал не только то, что есть, но и то, как образовалось существующее. В этом заключается одна из самых сильных и достойных внимапия сторон его таланта.

Мотивы преступления как признак, свидетельствующий о внутреннем, душевном состоянии лица, получали в глазах К. особое значение; он всегда заботился не только об установке юридической ответственности подсудимых, но и о справедливом распределении между ними нравственной ответственности.

Форма речей К. всегда проста и чужда риторических украшений. К. не следовал приемам древних ораторов, стремившихся влиять на судью посредством лести, запугивания и вообще возбуждения страстей, и тем не менее он в редкой степени обладал способностью, отличавшей лучших представителей античного красноречия: он умел в своем слове увеличивать объем вещей, не извращая отношения между ними и действительностью. Отношение его к подсудимым и вообще к участвующим в процессе лицам было истинно гуманное. Злоба и ожесточение, часто возбуждаемые долгим оперированием над патологическими явлениями душевной жизни, ему чужды. Умеренность его была, однако, далека от слабости и не исключала суровой оценки лиц и действий. К. не столько увлекал, сколько убеждал своей речью, изобиловавшей образами, сравнениями, обобщениями и меткими замечаниями, придававшими ей жизнь и красоту.

С 1894 но 1899 г. К. участвовал в комиссии для пересмотра судебных уставов, отстаивая в своих особых мнениях их основные начала, ратуя за несменяемость судей, за упразднение судебной власти земских начальников, за невозможность передачи полиции следственных функций.

В 1900 г. перешел из уголовного кассационного департамента в общее собрание Сената. В том же году избран почетным академиком разряда изящной словесности Академии наук. В 1907 г. назначен членом Государственного совета. В Сенате он неустанно боролся, иногда не без успеха, с административной практикой в сектантских делах, особенно в преследовании штундистов. В Государственном совете К. не примкнул ни к одной из светских групп. С кафедры он выступает часто, не оставляя без оценки ни одного законопроекта по судебной части.

Из речей на другие темы обратили на себя общее внимание речи, посвященные вопросам вероисповедной политики, общественной нравственности (например, о попечительствах народной трезвости, об упразднении тотализатора) и народного просвещения. К. пользуется широкой и заслуженной общественной известностью не только как судебный оратор, но и как лектор и как писатель. Кроме таланта изложения, блеска образов и сравнений, его рефераты и лекции отличаются содержательностью и тщательной разработкой темы.

В выборе тем К. бесконечно разнообразен. В течение нескольких лет в санкт-петербургском юридическом обществе К. выступал в годовых собраниях с некрологами скончавшихся судебных деятелей и запечатлел в памяти слушателей образы главных деятелей судебной реформы: Замятина, Буцковского, Ровинского, Стояновского, Зарудного и Ковалевского. Особенно ярки речи и лекции К. о Пушкине (1899), В. С. Соловьеве (1901), А. Д. Градовском, И. Ф. Горбунове, И. А. Гончарове, графе Д. А. Милютине, «О нравствеш1ых началах уголовного процесса», «О философских воззрениях князя Одоевского», «О мерах борьбы с проституцией».

Свои литературные монографии К. помещал в специальных юридических изданиях и в общей прессе: в «Вестнике Европы», в «Историческом вестнике», в «Книжках недели», в газетах «Порядок», в «Русском архиве» и др.

Труды несудебного содержания в 1906 г. К. объединил в книге «Очерки и воспоминания». Его судебные речи выдержали несколько изданий. В 1912 и 1913 гг. он выпустил два тома «На жизненном пути», в 1914 г. — «Отцы и дети судебной реформы».

Большая юридическая энциклопедия. – 2-е изд., перераб. И доп. – М., 2010, с. 245-246.

Адвокат кони а ф

Кони Анатолий Федорович (1844, Петербург, — 1927, Ленинград) русский юрист, общественный деятель и литератор. Доктор права (1890), почётный член Московского университета (1892), почётный академик Петербургской АН (1900), член Государственного совета (1907), член законодательной комиссий по подготовке многочисленных законов и положений, член и председатель Петербургского юридического общества (1916). Окончил юридический факультет Московского университета (1865). С 1866 служил в судебных органах (помощником секретаря судебной палаты в Петербурге, секретарь прокурора Московской судебной палаты, товарищ прокурора Сумского и Харьковского окружных судов, прокурор Казанского окружного суда, товарищ прокурора, а затем прокурор Петербургского окружного суда, обер-прокурор кассационного департамента Сената, сенатор уголовного кассационного департамента Сената). Сторонник демократических принципов судопроизводства, введённых судебной реформой 1864 (суд присяжных, гласность судебного процесса и т. д.). Приобрёл широкую известность в связи с делом В. И. Засулич, обвинявшейся в покушении на убийство петербургского градоначальника генерала Ф. Ф. Трепова. После революции Кони продолжал литературную работу, был профессором уголовного судопроизводства в Петроградском университете (1918-22), выступал с лекциями в научных, общественных, творческих организациях и культурно-просветительных учреждениях. В литературных произведениях Кони создал яркие портреты крупных государственных и общественных деятелей своего времени. Особую известность приобрели его записки судебного деятеля и воспоминания о житейских встречах (составили 5 томов сборников под общим названием «На жизненном пути», 1912-29), юбилейный (1864-1914) сборник очерков и статей «Отцы и дети судебной реформы» и др.

Случаи из практики Кони

На одном судебном процессе, на котором выступал Анатолий Федорович Кони, подсудимому хотели вынести обвинительный приговор на основании того, что в его сумке был обнаружен воровской инструмент, но факта воровства не было. Кони заявил: «Тогда и меня судите за изнасилование», когда суд возмутился: «но ведь факта не было», Кони парировал: «Но инструмент-то имеется»

А. Ф. Кони вспоминал случай из своей практики. Судили двух женщин, обвиняемых в мошенничестве. Они полностью признали свою вину, улик было достаточно. Однако присяжные оправдали их. После процесса старшина присяжных в разговоре с Кони пояснил это решение: «Помилуйте, господин председатель, кабы за это тюрьма была, то мы бы с дорогой душой обвинили, а ведь это каторжные работы!» Когда же старшине пояснили, что подсудимым за совершенное грозило лишь несколько месяцев тюрьмы, то он был крайне изумлен и сожалел о принятом решении.

Смотрите так же:  Верховный суд рф по осаго

Однажды, путешествуя за границей где-то в Германии или Австрии, А.Ф. Кони ехал в одном дилижансе с русскими, которые, приняв его за иностранца-немца, не стеснялись в выражениях до неприличия. Они издевались над А.Ф. Кони за незнание русского языка и даже обронили фразу, что каждый немец поймет по-русски, если ему сказать: ‘Бисмарк — свинья». Вообще господа, пользуясь незнанием окружающими русского, явно злоупотребляли терпением как будто их не понимавшего попутчика. Но А.Ф. Кони все это безобразное поведение вынес и, представьте себе, как вытянулись физиономии этих людей, когда, расставаясь с ними, он молча вручил им свою визитную карточку. Это была немая сцена ужаса, порок был примерно наказан.

А.Ф. Кони всегда начинал защитительную речь со слов: «А могло быть и хуже!», далее выразительно рассказывал о возможных последствиях, сравнивая их с действиями обвиняемых, естественно, в их пользу, строя на этом приёме оправдательную речь.

Досталось ему защищать группу насильников-извращенцев, надругавшихся над несовершеннолетней девочкой, тело которой долго не могли опознать родственники. Когда прокурор закончил обвинительную речь, а судья предоставил слово защите, зал судебного заседания, вплоть до судьи и судебного пристава замолк, ожидая знаменитых слов Кони. Тот как ни в чём не бывало начал речь:

-Уважаемые присутствующие. А ведь могло быть и хуже!

-Ну куда хуже? — не выдержал судья — хуже быть не может.

-Может!-Парировал Кони — если бы это была Ваша дочь, господин судья!

Как справедливо замечал А.Ф.Кони, адвокат не должен быть слугою своего клиента, его пособником уйти от заслуженной кары правосудия. Уголовный защитник представлялся ему как человек, «. вооруженный знанием и глубокой честностью, умеренный в приемах, бескорыстный в материальном отношении, независимый в убеждениях.

У А.Ф. Кони случился в практике почти курьезный случай: он защищал бедолагу-босса от обвинений его невропатки-секретарши.

— Мадам, — сказал он ей. — Вы когда-нибудь вдевали нитку в иголку?

— А вы пробовали при этом держать только что-то одно, скажем, либо иголку, либо нитку.

Присяжные, публика попадали со стульев от хохота, и бедняга-начальник был оправдан.

Адвокат кони а ф

Анатолий Федорович Кони (1844-1927) — русский юрист, общественный деятель и литератор, действительный тайный советник, член Государственного совета Российской империи, почётный академик Императорской Санкт-Петербургской Академии Наук (1900). Выдающийся судебный оратор.

Получив образование в немецкой школе и гимназии, он поступил на физико-математический факультет Петербургского университета, но вскоре был отчислен оттуда по случаю закрытия университета из-за студенческих беспорядков. В 1862 году, увлеченный идеями судебной реформы, поступил на юридический факультет Московского университета и в 1865 году окончил его со степенью кандидата права. Диссертация Кони «О праве необходимой обороны» свидетельствовала о его исключительной даровитости.

Увлеченный либеральными идеями первых лет царствования Александра II, Кони отказался от профессорской карьеры, предпочтя ей роль судебного деятеля. Подымаясь по ступенькам иерархической лестницы судебно-прокурорского ведомства России, являясь сенатором и членом Государственного совета, Кони всегда выступал за строгое соблюдение законов и справедливое правосудие. Он умело руководил расследованием сложных уголовных дел, выступая обвинителем по особо крупным делам. Его имя стало широко известно и почитаемо широкой российской общественностью. В 1878 году суд присяжных под председательством А. Ф. Кони, несмотря на требование властей любыми путями добиться обвинительного приговора, оправдал В. И. Засулич, стрелявшую в Петербургского градоначальника.

Наряду с судебной деятельностью Кони известен как литератор, автор 5-томного издания сборника «На жизненном пути». В 1906 году П. А. Столыпин предложил Кони занять пост министра юстиции, но получил отказ. После Октябрьского переворота продолжил преподавательскую, лекторскую и литературную деятельность, пользуясь огромной популярностью у новой аудитории.

А. Ф. Кони внес значительный вклад в развитие юридической психологии. Его труды, где рассматриваются вопросы юридической психологии, качественно отличаются от трудов других авторов тем, что обобщив свой громадный опыт, он подходит к оценке каждого явления с точки зрения его применимости в практической деятельности юриста. С этой позиции он критикует выводы некоторых представителей экспериментальной психологии, в частности В. Штерна, за неверный подход к оценке правдивости показаний свидетелей, показывая значительное различие восприятия в условиях эксперимента и в условиях совершения преступления, когда резко нарушается привычный ход явлений. Больше всего внимания А. Ф. Кони уделял психологии судебной деятельности, психологии свидетелей, потерпевших и их показаниям. Указывал он и на необходимость анализа психологии судьи как главной фигуры в уголовном процессе. От последнего он требовал знания не только права и судебной практики, но и философии, истории, психологии, искусства, литературы, общей высокой культуры, широкой эрудиции. А. Ф. Кони считал, что для того, чтобы занимать судейское кресло, необходимо обладать чертами характера, позволяющими противостоять нажиму, просьбам, давлению окружения, голосу „общественного пристрастия», маскирующегося под голос „общественного мнения», и др.

Чертами, необходимыми для прокурора, А. Ф. Кони считал спокойствие, отсутствие личной озлобленности против подсудимого, аккуратность приемов обвинения, отсутствие лицедейства в голосе и жесте, умение держать себя и др. О защитнике он говорил, что тот является не слугой своего клиента, пособником в стремлении избежать справедливого наказания, а помощником и советчиком. А. Ф. Кони решительно осуждал адвокатов, превращавших защиту в оправдание преступника, меняя последнего и потерпевшего местами. А. Ф. Кони выделил и особенности, характеризующие свидетеля: темперамент, пол, возраст. В работе „Достоевский как криминалист» он показал важное значение изучения внутреннего мира преступника, необходимость этого для суда и следствия.

Судебные речи А. Ф. Кони всегда отличались высоким психологическим интересом, развивавшимся на почве всестороннего изучения индивидуальных обстоятельств каждого данного случая. С особенной старательностью останавливался он на выяснении характера обвиняемого, и, только дав ясное представление о том, «кто этот человек», переходил к дальнейшему изысканию внутренней стороны совершенного преступления. Характер человека служил для него предметом наблюдений не со стороны внешних только образовавшихся в нём наслоений, но также со стороны тех особых психологических элементов, из которых слагается «я» человека. Установив последние, он выяснял, затем, какое влияние могли оказать они на зарождение осуществившейся в преступлении воли, причём тщательно отмечал меру участия благоприятных или неблагоприятных условий жизни данного лица.

Выдвигая основные элементы личности на первый план и находя в них источник к уразумению исследуемого преступления, Кони из-за них не забывал не только элементов относительно второстепенных, но даже фактов, по-видимому, мало относящихся к делу; он полагал, что «по каждому уголовному делу возникают около настоящих, первичных его обстоятельств побочные обстоятельства, которыми иногда заслоняются простые и ясные его очертания», и которые он, как носитель обвинительной власти, считал себя обязанными отстранять, в качестве лишней коры, наслоившейся на деле.

Сила его ораторского искусства выражалась не в изображении только статики, но и динамики психических сил человека; он показывал не только то, что есть, но и то, как образовалось существующее. В этом заключается одна из самых сильных и достойных внимания сторон его таланта. Только выяснив сущность человека и показав, как образовалась она и как реагировала на сложившуюся житейскую обстановку, раскрывал он «мотивы преступления» и искал в них оснований, как для заключения о действительности преступления, так и для определения свойств его.

Мотивы преступления, как признак, свидетельствующий о внутреннем душевном состоянии лица, получали в глазах его особое значение, тем более, что он заботился всегда не только об установке юридической ответственности привлеченных на скамью подсудимых лиц, но и о согласном со справедливостью распределении нравственной между ними ответственности. Соответственно содержанию, и форма речей Кони отмечена чертами, свидетельствующими о выдающемся его ораторском таланте: его речи всегда просты и чужды риторических украшений. Он не следует приемам древних ораторов, стремившихся влиять на судью посредством лести, запугивания и вообще возбуждения страстей — и тем не менее он в редкой степени обладает способностью, отличавшей лучших представителей античного красноречия: он умеет в своём слове увеличивать объём вещей, не извращая отношения, в котором они находились к действительности. «Восстановление извращенной уголовной перспективы» составляет предмет его постоянных забот.

Основные работы в области юридической психологии:

Нравственные начала в уголовном процессе. СПб., 1905.

Самоубийство в законе и жизни. СПб., 1898.

Свидетели на суде. «Проблемы психологии», 1909, № 1.

Обвиняемые и свидетели.

Память и внимание (из воспоминаний судебного деятеля). Пг.1922.

Психология и свидетельские показания. «Новые идеи в философии», 1913, вып. 9.

А. Ф. Кони. Знаменитый адвокат

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Анатолий Фёдорович Кони (28 января (9 февраля) 1844 года, Санкт-Петербург — 17 сентября 1927 года, Ленинград) — российский юрист, судья, государственный и общественный деятель, литератор, судебный оратор, действительный тайный советник, член Государственного совета Российской империи (1907—1917). Почётный академик Императорской Санкт-Петербургской Академии Наук по разряду изящной словесности (1900), доктор уголовного права Харьковского университета (1890), профессор Петроградского университета (1918—1922).

Автор произведений «На жизненном пути», «Судебные речи», «Отцы и дети судебной реформы», многочисленных воспоминаний о писателях.

В 1878 году суд под председательством А. Ф. Кони вынес оправдательный приговор по делу Веры Засулич. Руководил расследованием многих уголовных дел, например, делом о крушении императорского поезда, о гибели летом 1894 года парохода «Владимир» и других.

К марту 1865 года Анатолий Кони закончил работу над диссертацией «О праве необходимой обороны», которую в начале мая ректор передал в Совет императорского Московского университета с одобрительной отметкой на полях «Весьма почтенный труд»[21]. По решению Совета университета диссертация была опубликована в «Московских Университетских Известиях» за 1866 год[23]. Однако публикация диссертации привлекла внимание цензуры[23], так как в диссертации рассматривались условия применения права необходимой обороны против лиц, облечённых властью[24]. Было возбуждено «дело Кони», возникла угроза привлечения к уголовной ответственности, но в связи с малым экземпляром издания (50 экземпляров) судебное преследование не было начато[25], а автору было объявлено замечание министра народного просвещения[26].

6 июня 1887 года в Ясной Поляне состоялось знакомство Анатолия Фёдоровича с Львом Николаевичем Толстым[64], в дальнейшем они неоднократно встречались в Москве, в Ясной Поляне, один раз в Санкт-Петербурге и вели переписку[65]. На основе воспоминаний Кони по одному из дел Лев Николаевич в течение 11 лет работал над «Коневской повестью», которая впоследствии стала романом «Воскресение»[66], а Анатолий Фёдорович на основе воспоминаний написал произведение «Лев Николаевич Толстой»[67].

Особую известность Анатолий Фёдорович Кони получил как оратор, на судебных заседаниях по делам, рассматриваемых с его участием были переполненные залы[44].
Сборник «Судебные речи», вышедший первый раз в 1888 году, выдержал пять изданий и принёс автору широкую известность[108]. С 1876 по 1883 годы он читал лекции по уголовному судопроизводству в Императорском училище правоведения, а с 1901 года — по судебной этике в Александровском лицее[109]. В советское время читал лекции по уголовному судопроизводству в Петроградском университете, по прикладной этике в Институте живого слова, по этике общежития в Железнодорожном университете[86], о врачебной этике и экспертизе в Клиническом институте, по теории и истории ораторского искусства в Институте живого слова, по русской литературе и истории русского языка[110]. Всего за 1917—1920 годы Кони прочёл около тысячи публичных лекций, в начале 1920-х годов его приглашали во многие учреждения читать о Пушкине, о Толстом, о Пирогове, о Гаазе, о воспитании детей, о перевоспитании преступников, и слушали его с «жадным вниманием»[110].

Весной 1927 года Анатолий Фёдорович Кони читал лекцию в холодном нетопленом зале Дома учёных и заболел воспалением лёгких. В июле по рекомендации врачей он выехал в Детское Село[92].

17 сентября 1927 года в пять утра Анатолий Фёдорович Кони умер[93].

Орден Святого Владимира II степени (1 января 1898 года);
Орден Святого Владимира III степени (13 апреля 1886 года);
Орден Святого Владимира IV степени (1 января 1874 года);
Орден Святого Александра Невского (30 сентября 1915 года);
Орден Белого орла (1 января 1906 года);
Орден Святой Анны I степени (1 января 1895 года);
Орден Святой Анны II степени;
Орден Святого Станислава I степени (9 апреля 1889 года);
Орден Святого Станислава II степени с императорской короной (8 ноября 1868 года);

Пушкинская Золотая медаль за критический разбор сочинения Н. Д. Телешова «Повести и рассказы» (13 ноября 1901 года);
Золотая медаль за рецензирование художественных произведений (октябрь 1905 года);
Золотая медаль за рецензирование художественных произведений А. П.Чехова «Очерки и рассказы» (15 октября 1907 года);
Золотая медаль за активное участие в работе комиссии по рассмотрению сочинений, представленных для участия в конкурсе (3 ноября 1911 года).

На фасаде здания по ул. Маяковская, д. 3 в 1928 году была установлена, а в 1984 году возобновлена из мрамора мемориальная доска со следующим текстом:
«В этом доме жил и скончался 17-го сентября 1927 г. Анатолий Федорович Кони»[117].

3 декабря 1998 года в сквере перед зданием социологического факультета Московского государственного университета был открыт памятник Анатолию Фёдоровичу Кони. Памятник был создан на средства мецената, заслуженного юриста России А. Т. Цориевой. Архитектор А. Великанов, скульптор А. Семынин.[118]

Приказом Министерства юстиции Российской Федерации № 75 от 25 февраля 2000 года учреждена Медаль Анатолия Кони — высшая ведомственная медаль Министерства юстиции Российской Федерации[119].

Задача данной статьи — выяснить причину ухода из жизни почетного академика, знаменитого юриста АНАТОЛИЯ ФЁДОРОВИЧА КОНИ по его коду ПОЛНОГО ИМЕНИ.

Смотрите так же:  Срок действия активации касперского

Смотреть предварительно «Логикология — о судьбе человека». http://www.proza.ru/2012/03/16/1446

Рассмотрим таблицы кода ПОЛНОГО ИМЕНИ. \Если на Вашем экране будет смещение цифр и букв, приведите в соответствие масштаб изображения\.

11 26 40 50 51 65 66 85 100 112 122 132 153 160 165 180 197 212 215 225 249
К О Н И А Н А Т О Л И Й Ф Ё Д О Р О В И Ч
249 238 223 209 199 198 184 183 164 149 137 127 117 96 89 84 69 52 37 34 24

1 15 16 35 50 62 72 82 103 110 115 130 147 162 165 175 199 210 225 239 249
А Н А Т О Л И Й Ф Ё Д О Р О В И Ч К О Н И
249 248 234 233 214 199 187 177 167 146 139 134 119 102 87 84 74 50 39 24 10

КОНИ АНАТОЛИЙ ФЁДОРОВИЧ = 249 = 170-СМЕРТОНОСНОЕ + 79-ЗАБОЛЕВАНИЕ.

170 — 79 = 91 = ГРИППОМ.

Думается, что читатели, знакомые с моими статьями, элементарно найдут цифры 170 и 79 в обеих таблицах.

249 = 153-НАГНОЕНИЕ В ЛЁГКИХ + 96-ЗАДЫХАНИЕ.

249 = 84-НАГНОЕНИЕ + 165-\ 69-В ЛЁГКИХ + 96-ЗАДЫХАНИЕ \.

249 = 87-НАГНОЕНИЕ В. + 162\ 66-ЛЁГКИХ + 96-ЗАДЫХАНИЕ \.

249 = 82-ВИРУСН\ ое \, . ИЕ ЛЁГКИХ. + 167-ВОСПАЛЕНИЕ ЛЁГКИХ.

249 = 147-ГИБЕЛЬ ОРГАНИЗМА + 102-ОТ БОЛЕЗНИ.

147 — 102 = 45 = ОСЛ\ ожнение \.

249 = 165-\ 63-ГРИПП + 102-СМЕРТЬ \ + 84-ОРГАНИЗМА.

249 = 63-ГРИПП + 102-СМЕРТЬ + 84-ОРГАНИЗМА.

249 = 63-ГРИПП + 186-\ 102-СМЕРТЬ + 84-ОРГАНИЗМА \.

186 — 63 = 123 = ПНЕВМОНИЯ.

249 = ОСЛОЖНЕНИЕ ПОСЛЕ ГРИППА.

amizon.ua›ru/maininfo_106.html
Самое распространённое осложнение после гриппа — пневмония (воспаление лёгких).

249 = ЛЕТАЛЬНАЯ ПНЕВМОНИЯ.

lvrach.ru›2008›Журнал Лечащий врач›5617789
Летальная пневмония в большинстве случаев является смертельным осложнением и очень часто не диагностируется при жизни больного.

Проведём дешифровку отдельных столбцов:

165 = ЛЕТАЛЬНАЯ ПНЕВ\ мония \
_________________________________
89 = КОНЧИНА

103 = ОТ ВИРУСА
____________________________
167 = ОТ ВИРУСА ГРИППА

103 = ВИРУСНОЕ
_____________________________
167 = ВОСПАЛЕНИЕ ЛЁГКИХ

160 = ВИРУСОМ ГРИППА
__________________________
96 = ВИРУСОМ

50 = ЛЁГКИЕ
____________________________________
214 = КИСЛОРОДНОЕ ГОЛОДАНИ\ е \

Код ДАТЫ СМЕРТИ: 17.09.1927. Это = 17 + 09 + 19 + 27 = 72 = ВИРУС Г\ риппа \.

72 = ВИРУС Г\ риппа \
________________________
187 = СМЕРТОНОСНЫЙ

187 — 72 = 115 = ВИРУС ГРИП\ па \.

Код ДНЯ СМЕРТИ = 121-СЕМНАДЦАТОЕ + 140-СЕНТЯБРЯ = 261.

261 = 159-ПОРАЖЕНИЕ ЛЁГКИХ + 102-СМЕРТЬ.

159 — 102 = 57 = ПОРАЖ\ ение . \.

Код полной ДАТЫ СМЕРТИ = 261-СЕМНАДЦАТОЕ СЕНТЯБРЯ + 46-\ 19 + 27 \-\ код ГОДА СМЕРТИ \ = 307.

307 = 159-ПОРАЖЕНИЕ ЛЁГКИХ + 148-ЗАДОХНУЛСЯ.

307 — 249-( код ПОЛНОГО ИМЕНИ ) = 58 = БЕЗЖИЗН\ енный \.

Код числа полных ЛЕТ ЖИЗНИ = 164-ВОСЕМЬДЕСЯТ + 46-ТРИ = 210.

210 = 121-АСФИКСИЯ, БЕЗ КИСЛОРОДА + 89-КОНЧИНА.

Смотрим столбец в нижней таблице:

210 = ВОСЕМЬДЕСЯТ ТРИ = 121-БЕЗ КИСЛОРОДА + 89-КОНЧИНА
50 = ЛЁГКИЕ

210 — 50 = 160 = 97-БОЛЬНОЙ + 63-ГРИПП.

249 = 89-КОНЧИНА + 160-\ 97-БОЛЬНОЙ + 63-ГРИПП \.

15 цитат из речей Анатолия Кони

Величайшая награда для всякой умственной работы есть серьезная критика

А натолий Федорович Кони (1844 — 1927) — российский государственный и общественный деятель, юрист и литератор. Он руководил расследованиями целого ряда громких уголовных дел, среди которых дело о крушении императорского поезда и гибели парохода «Владимир», был автором таких произведений, как «Отцы и дети судебной реформы», «Судебные речи» и «На жизненном пути». Среди современников Кони прославился как выдающийся оратор.

Мы решили подобрать самые яркие цитаты из его речей:

Слово — одно из величайших орудий человека. Бессильное само по себе — оно становится могучим и неотразимым, сказанное умело, искренне и вовремя.

Величайшая награда для всякой умственной работы есть серьезная критика.

Но вот затем наступает суровая жизнь со своими беспощадными требованиями и условиями, и старая родительская забота, сменяющаяся обыкновенно страдальческим недоумением, уступает место личной борьбе за существование в ее различных видах. Тут-то и сказывается отсутствие характера — борьба для многих оказывается непосильной, и на горизонте их существования вырастает призрак самоубийства с его мрачною для слабых душ привлекательностью.

Милосердие же, побуждавшее присяжных оправдывать подсудимого, когда, несомненно, содеянное им преступление вызвано острой нуждой или бесчеловечностью потерпевшего, — являлось более высоким благом, нежели механическое следование букве закона.

Предоставление полной свободы судьям не может вообще привести к желательным результатам.

. Уже сказано, какое вредное влияние на молодую и впечатлительную или страдающую душу имеют беллетристика и драматургия, упражняющиеся в описании и логическом или психологическом оправдании самоубийств.

Техника развивается — этика не только стоит на месте, но часто «спадает ветхой чешуей» и уступает место зоологическим инстинктам; сознаваемая и гнетущая человека имморальность его поступков уступает место самодовлеющей аморальности.

Оборотной стороной лакейства является, как известно, жестокость к бессильным, униженным, бесправным.

Историческое развитие культуры возможно потому, и только потому, что находятся личности, способные воспринять духовное богатство прошлого, приумножить его собственными достижениями и передать дальше по эстафете поколений.

. Деятели судебного состязания не должны забывать, что суд, в известном отношении, есть школа для народа, из которой, помимо уважения к закону, должны выноситься уроки служения правде и уважения к человеческому достоинству.

К особенностям самоубийств надо отнести их коллективность, их заразительность, а также повторяемость.

Университет — эта alma mater своих питомцев — должен напитать их здоровым, чистым и укрепляющим молоком общих руководящих начал. В практической жизни, среди злободневных вопросов техники и практики, об этих началах придется им услышать уже редко. Отыскивать их и раздумывать о них в лихорадочной суете деловой жизни уже поздно.

Современный цивилизованный человек старается как можно чаще оставаться наедине с самим собою и, несмотря на то, что болезненно ищет развлечений в обществе других людей, постепенно становится по отношению к людям мизантропом, а по отношению к жизни — пессимистом.

Никто не может требовать от человека отчета в его чувствах, и суд менее чем кто-либо другой имеет прав, средств и желаний требовать такого отчета.

Вчерашний день ничего не говорит забывчивому, одностороннему и ленивому мышлению, а день грядущий представляется лишь как повторение мелких и личных житейских приспособлений.

Правила жизни Анатолия Кони

В 1867 году молодой заместитель прокурора окружного суда обвинял в процессе подсудимого в растлении 13-летней девочки. Тот отрицал свою вину, а эксперты не могли прийти к единодушному заключению о его причастности к преступлению. Прокурор между тем обратил внимание, что во время допроса пострадавшей и ее матери подсудимый улыбался во весь рот. Это дало ему повод возразить защитнику, который ссылался на свидетельства соседей о скромности, добром поведении и богобоязненности подсудимого, что эти черты не подтверждаются его поведением на суде, где страдания матери и дочери не вызывают у него ничего, кроме смеха. Когда присяжные ушли совещаться, один из членов суда сообщил обвинителю, что у подсудимого от природы или в следствие травмы в минуты волнения начинаются судороги мышц лица, напоминающие смех. Обвинитель подошел ближе к подсудимому и убедился, что тот на самом деле плачет. Но отзывать присяжных из комнаты совещаний уже было нельзя. И юрист твердо решил уйти в отставку, если коллегия вынесет обвинительный вердикт. Однако присяжные не учли прокурорской ремарки о бездушности подсудимого и провозгласили: «Нет, не виновен». Этот вердикт сохранил для российского правосудия выдающегося юриста, судебного оратора, педагога и литератора Анатолия Кони (28.01.1844 – 17.09.1927).

После окончания в 1865 году юридического факультета Московского университета Кони предложили остаться на кафедре уголовного права, однако он предпочел карьеру судебного деятеля. Он был универсальным юристом: руководил расследованием сложных уголовных дел, выступал в резонансных процессах в качестве как обвинителя, так и председательствующего судьи. В роли судьи, он, по его словам, сводил «доступное человеку в условиях места и времени великое начало справедливости в земные, людские отношения», а как прокурор был «обвиняющим судьей, умевшим отличать преступление от несчастия, навет от правдивого свидетельского показания». В 1878 году суд присяжных под председательством Кони, несмотря на требование властей добиться от коллегии обвинительного вердикта, оправдал Веру Засулич, стрелявшую в петербургского градоначальника (подробности процесса на «Право.Ru«). С 1894 по 1899 год Кони участвовал в работе комиссии по пересмотру судебных уставов, отстаивая в своих особых мнениях их основные начала, выступая за несменяемость судей, упразднение судебной власти земских начальников, невозможность передачи полиции следственных функций.

О своих вглядах на судебную деятельность

Сознание некоторого дара слова, который был мне дан судьбою, заставляло меня строго относиться к себе как к судебному оратору и никогда не забывать пред лицом человека, на судьбу которого я мог повлиять, завета Гоголя: «Со словом надо обращаться честно».

Еще до вступления в ряды прокуратуры я интересовался судебными прениями и читал речи выдающихся западных судебных ораторов, преимущественно французских, но должен сознаться, что мало вынес из них поучительного. Их приемы не подходят к природе русского человека, которой чужда приподнятая фразеология и полемический задор.

О построении обвинительных речей могу сказать, что никогда не следовал какому-либо общему и предвзятому приему. Черпая свои доводы из житейского опыта, психологического анализа побуждений и сопоставления между собою объективных обстоятельств дела, я начинал речи то с краткого описания события преступления, то с оценки бытового значения преступного деяния, о котором шло дело, то с характеристики главнейших личностей в деле, то, наконец, с изложения шаг за шагом хода тех следственных действий, результатом которых явилось предание суду.

[Я] решал поддерживать обвинение лишь в тех случаях, когда эти сомнения бывали путем напряженного раздумья разрушены и на развалинах их возникало твердое убеждение в виновности. Когда эта работа была окончена, я посвящал вечер накануне заседания исключительно мысли о предстоящем деле, стараясь представить себе, как именно было совершено преступление и в какой обстановке. После того, как я пришел к убеждению в виновности путем логических, житейских и психологических соображений, я начинал мыслить образами. Они иногда возникали предо мною с такою силой, что я как бы присутствовал невидимым свидетелем при самом совершении преступления, и это без моего желания, невольно, как мне кажется, отражалось на убедительности моей речи, обращенной к присяжным.

Когда наличность события и преступная прикосновенность к нему заподозренного бывали достаточно выяснены, прокуратура моего времени, начиная преследование, уже не отдавалась никаким соображениям о том, чье неудовольствие это вызовет, не взирала на лица и на отголосок, который встретят ее действия в обществе и во влиятельных кругах.

Где было возможно отыскать в деле проблески совести в подсудимом или указание на то, что он упал нравственно, но не погиб бесповоротно, я всегда подчеркивал это перед присяжными в таких выражениях, которые говорили подсудимому, особливо, если он был еще молод, что пред ним еще целая жизнь и что есть время исправиться и честной жизнью загладить и заставить забыть свой поступок.

Еще в юности глубоко врезались в мою память прекрасные слова Лабулэ: «Avec le pauvre, l’enfant, la femme et le coupable meme – la justice doit se defier de ses forces et craindre d’avoir trop raison» [В отношении бедняка, ребенка, женщины, даже если они являются подсудимыми, правосудие должно остерегаться могущества своей власти и поступать слишком рассудочно (фр.)]. Вот почему через 48 лет по оставлении мною прокурорской деятельности я спокойно вспоминаю свой труд обвинителя и думаю, что едва ли между моими подсудимыми были люди, уносившие с собою, будучи поражены судебным приговором, чувство злобы, негодования или озлобления против меня лично.

Там, где справедливость и правосудие не сливаются в единое понятие, где возможно повторить слова Бомарше, влагаемые в уста Фигаро и обращенные к судебному деятелю: «Рассчитываю на вашу справедливость, хотя вы и служитель правосудия», там общественный быт поколеблен в своих нравственных основаниях. Я имел радость сознавать, что мои многочисленные товарищи, за небольшими исключениями, разделяли и осуществляли мои воззрения.

При обвинениях на суде и я, и некоторые из моих товарищей старались не опираться на собственное сознание [признательное показание] подсудимого, даже сделанное на суде, и строить свою речь, как бы сознания вовсе не было, почерпая из дела объективные доказательства и улики, не зависящие от того или другого настроения подсудимого, от его подавленности, нервности, желания принять на себя чужую вину или смягчить свою, сознаваясь в меньшем, чем то, в чем его обвиняют.

Нельзя не указать нравственной необходимости цельности в характере действий судебного деятеля во всех фазисах и на всех ступенях его работы и даже в частной его жизни, ибо «стрела тогда лишь бьет высоко, когда здорова тетива»: необходимости стойкости в его законной борьбе во имя правосудия и за правосудие, и недопустимости в судебном деятеле рисовки, самолюбования, одностороннего увлечения своими талантами с принесением человека в жертву картине и т.п.

Судебная реформа в первые годы своего осуществления требовала от судебных деятелей большого напряжении сил. Любовь к новому, благородному делу, явившемуся на смену застарелого неправосудия и бесправия, у многих из этих деятелей превышала их физические силы, по временам, некоторые из них «надрывались». Надорвался в 1868 году и я. Появилась чрезвычайная слабость, упадок сил, малокровие и, после более или менее продолжительного напряжения голоса, частые горловые кровотечения.

Служение правосудию понемногу начинает обращаться в службу по судебному ведомству, которая отличается от многих других лишь своею тяжестью и сравнительно слабым материальным вознаграждением.

О долге судьи и судейской совести

Постановка звания судьи, пределы свободы его самодеятельности, обязательные правила его действий и нравственные требования, предъявляемые к нему, дают ясную картину состояния уголовного правосудия в известное время и в известном месте.

То, что называется «судейской совестью», есть сила, поддерживающая судью и вносящая особый, возвышенный смысл в творимое им дело.

Смотрите так же:  Детское пособие в минске

На различных ступенях уголовного процесса, исследуя преступное дело и связывая с ним личность содеятеля, оценивая его вину и прилагая к ней мерило уголовной кары, наблюдая, чтобы эта оценка была совершаемая по правилам, установленным для гарантии как общества, так и подсудимого, судья призван прилагать все силы ума и совести, знания и опыта, чтобы постигнуть житейскую и юридическую правду дела.

Как бы хороши ни были правила деятельности, они могут потерять свою силу и значение в неопытных, грубых или недобросовестных руках. Недаром народная житейская мудрость создала поговорку: «Не суда бойся, бойся судьи!»

К судье следует предъявлять высокие требования не только в смысле знания и умения, но и в смысле характера, однако требовать от него героизма невозможно. Отсюда необходимость оградить его от условий, дающих основание к развитию в нем малодушия и вынужденной угодливости. Отсюда несменяемость судьи, дающая честному, строго исполняющему свои обязанности человеку безупречного поведения возможность спокойно и бестрепетно осуществлять свою судейскую должность.

Можно с полным основанием сказать, что не область вывода о виновности из обстоятельств дела, а именно область применения закона есть та, в которой наиболее осязательно и нравстенно-ободрительно может проявляться самостоятельность судьи и независимость его от нагнетающих его совесть обстоятельств.

Чтобы не быть простым орудием внешних правил, действующим с безучастною регулярностью часового механизма, судья должен вносить в творимое им дело свою душу и, наряду с предписаниями положительного закона, руководиться безусловными и вечными требованиями человеческого духа.

Нравственный долг судьи – не идти слепо по пути «собственного сознания», хотя бы наш старый закон в XV томе свода и считал его «лучшим доказательством всего света» и хотя бы оно подтверждалось внешними обстоятельствами дела, – а свободно, вдумчиво и тревожно исследовать, в чем кроется истинный источник этого доказательства.

А в ней [самодеятельности] и в «святом беспокойстве» об исполнении своих обязанностей во всю меру своего судейского долга и своих сил – залог правосудия и нравственного бодрствования судьи, ограждающего его от впадения в рутину и безразличие.

Предоставление полной свободы судьям не может вообще привести к желательным результатам.

Постановляя свой приговор, судья может ошибаться, но если он хочет быть действительно судьей, а не представителем произвола в ту или иную сторону, он должен основывать свое решение на том, что в данное время ему представляется логически неизбежным и нравственно-обязательным.

Опасности, грозящие выработке правильного приговора, могут исходить не только из личных свойств судьи, – они могут лежать вне судьи, влияя пагубным для правосудия образом на спокойствие решения и его независимость от посторонних личных соображений. Приказание, идущее от имущих власть и возможность удалить судью от его дела или вовсе лишить его привычной деятельности и настойчивые, влиятельные просьбы и внушения, способны создать в судье постоянную тревогу за свое положение вообще, опасения последствий своего предстоящего решения и страх по поводу уже состоявшегося.

О суде присяжных

По деятельности своей этот суд [присяжных] не только является вполне удовлетворяющим своей цели, но и вообще представляет собою лучшую форму суда, какую только можно себе представить для разрешения большей части серьезных дел, особливо в тех случаях, когда тяжкое обвинение связано с тонкими уликами, требующими житейской вдумчивости.

Несомненно, что суд присяжных, как и всякий суд, отражает на себе недостатки общества, среди которого он действует и из недр которого он исходит.

Суд присяжных слишком глубоко затрагивает многие стороны общественной жизни и государственного устройства. Поэтому он не раз вызывал нападения на свою деятельность – сначала глухого недовольства со стороны отдельных лиц и целых общественных групп, а потом и открытой резкой критики и сомнения в его целесообразности.

Упразднение суда присяжных по важнейшим делам и передача его функций коронным судьям, удовлетворяя трусливым пожеланиям внешнего и формального единообразия, – обыкновенно отодвигает суд от жизни и создает для него «заповедную область», от которой веет холодом и затхлостью рутины.

Суд жизненный, имеющий облагораживающее влияние на народную нравственность, служащий проводником народного правосознания, должен не отойти в область преданий, а укрепиться в нашей жизни.

К практической деятельности присяжных можно, не становясь на почву мимолетных и часто дурно осведомленных печатных отзывов, относиться трояко: снизу, сверху и сбоку. Снизу – это отношение подсудимого, который в глубине души лучше всех сознает, где и в чем правда состоявшегося о нем решения; сверху – это отношение судебных чиновников, действующих совместно с этим судом; сбоку – это отношение тех, кто примыкал к присяжным как участник, как сотрудник в одной общей работе ума и совести.

Обвинение присяжных в малой репрессии неосновательно. Оно не только не подтверждается цифровыми данными, но в действительности оказывается, что суд присяжных при сравнении с судом коронным, более репрессивен и устойчив. В одном из судебных округов, где дела ведаются без участия присяжных, даже сложилось хотя и шутливое по форме, но однако правдивое по существу указание, что Судебная Палата состоит их двух камер – обвинительной и оправдательной, а процент оправдательных приговоров в Палатах вообще колеблется между 20% и 50%, каковых резких колебаний не усматривается в таких же приговорах присяжных.

Оценивая взаимную силу репрессий в суде присяжном и бесприсяжном, надо иметь в виду, что присяжные судят наиболее тяжкие преступления, где зачастую не только для доказательства виновности, но даже для установления состава преступления нужны особые и не всегда успешные усилия со стороны следственной власти, и вовсе не рассматривают дел о формальных преступлениях, где и событие и виновность никакого вопроса возбуждать не могут.

Судебные уставы дают прокурору возвышенные наставления, указывая ему, что в речи своей он не должен ни представлять дела в одностороннем виде, извлекая из него только обстоятельства, уличающие подсудимого, ни преувеличивать значения доказательств и улик, или важности преступления. Таким образом, в силу этих этических требований, прокурор приглашается сказать свое слово и в опровержение обстоятельств, казавшихся сложившимися против подсудимого, причем в оценке и взвешивании доказательств он вовсе не стеснен целями обвинения. Иными словами, он – говорящий публично судья.

Судебные уставы, создавая прокурора-обвинителя и указав ему его задачу, начертали и нравственные требования, которые облегчают и возвышают его задачу, отнимая у исполнения его формальную черствость и бездушную исполнительность. Они вменяют в обязанность прокурору отказываться от обвинения в тех случаях, когда он найдет оправдания подсудимого уважительными и заявлять о том суду по совести, внося, таким образом, в деятельность стороны элемент беспристрастия, которое должно быть свойственно судье.

Представитель обвинения по существу своих обязанностей не может быть лично заинтересован в исходе дела. Возможны случаи, когда этим обязанностям не противоречит и содействие подсудимому в представлении на суде данных для оправдания, если только таковые действительно существуют.

Бывают, к счастью редкие, случаи, когда для обвинителя, под влиянием посторонних правосудию личных расчетов, обвиняемый человек, вопреки предписанию нравственного закона, становится средством.

Об адвокатской деятельности

Он [адвокат] не слуга своего клиента и не пособник ему в стремлении уйти от заслуженной кары правосудия. Он друг, он советник человека, который, по его искреннему убеждению, невиновен вовсе или вовсе не так и не в том виновен, как и в чем его обвиняют.

Как для врача в его практической деятельности не может быть дурных и хороших людей, заслуженных и незаслуженных болезней, а есть лишь больные и страдания, которые надо облегчить, так и для защитника нет чистых и грязных, правых и неправых дел, а есть лишь даваемый обвинением повод противопоставить доводам прокурора всю силу и тонкость своей диалектики, служа ближайшим интересам клиента и не заглядывая на далекий горизонт общественного блага.

Он [адвокат] может быть назначен на защиту такого обвиняемого, в помощь которому по собственному желанию он бы не пришел. И в этом случае роль его почтенна, ибо нет такого падшего и преступного человека, в котором безвозвратно был бы затемнен человеческий образ и по отношению к которому не было бы места слову снисхождения.

Надо идти к приведению нравственного чувства лучшей части общества в гармонию с задачами и приемами уголовной защиты. Эта гармония нарушается и может обращаться в справедливую тревогу, при виде, в некоторых отдельных и к счастью редких случаях, того, как защита преступника обращается в оправдание преступления, причем потерпевшего и виновного, искусно извращая нравственную перспективу дела, заставляя поменяться ролями, – или как широко оплаченная ораторская помощь отдается в пользование притеснителю слабых, развратителю невинных или расхитителю чужих трудовых сбережений.

Есть основания для такой тревоги и в тех случаях, когда действительные интересы обвиняемого и ограждение присяжных заседателей от могущих отразиться на достоинстве их приговора увлечений, приносятся в жертву эгоистическому желанию возбудить шумное внимание к своему имени – и человека, а иногда и целое учреждение делается попытка обратить в средство для личных целей, осуждаемое нравственным законом.

О состязательности сторон

Состязательное начало в процессе выдвигает, как необходимых помощников судьи, в исследовании истины обвинителя и защитника. Их совокупными усилиями освещаются разные, противоположные стороны дела и облегчается оценка его подробностей.

Особого такта и выдержки требует и отношение обвинителя к противнику в лице защитника. Прокурору не приличествует забывать, что у защиты, теоретически говоря, одна общая с ним цель – содействовать, с разных точек зрения, суду в выяснении истины доступными человеческим силам средствами и что добросовестному исполнению этой обязанности, хотя бы и направленному к колебанию и опровержению доводов обвинителя, никоем образом нельзя отказывать в уважении. Это прекрасно понималось в первые годы существования новых судов, и я лично с искренним чувством симпатии и уважения вспоминаю своих, ныне покойных, противников в Харькове, Казани и Петербурге.

Деятели судебного состязания не должны забывать, что суд, в известном отношении, есть школа для народа, из которой, помимо уважения к закону, должны выноситься уроки служения правде и уважения к человеческому достоинству.

О гласности правосудия

Одним из коренных начал судебной реформы 1864 года является публичность. Без нее, без этой существенной и основной принадлежности суда, приказная правда старых порядков скоро вступила бы в свои права и в новом помещении, внося туда свою гниль и плесень.

После издания закона 1887 г. [было провозглашено право суда рассматривать уголовные дела при закрытых дверях], и в особенности в последнее пятилетие до 1905 года, случаи закрытия дверей судебных заседаний по постановлениям судов и по распоряжениям их Петербурга очень участились.

О законах и их толковании судьями

Язык закона скуп и лаконичен – и краткие его определения требуют подчас вдумчивого толкования, которое невозможно без проникновения в мысль законодателя. Эта сторона деятельности судьи, особливо кассационной его деятельности, представляет особую важность. Она образует живую связь между уголовным законом и практическими проявлениями нарушения ограждаемых им интересов, – она дает драгоценный материал для назревших законодательных работ, – она указывает и на незаполненные пробелы в существующих карательных определениях и на то, в каком направлении и смысле их следует заполнить.

Правильному применению и толкованию закона судьей грозят в жизни обыкновенно две крайности: или судья выходит из пределов своей деятельности и стремится стать законодателем, заменяя в своем толковании существующий закон желательным, или же он опирается на одну лишь букву закона, забывая про его дух и мотивы, его вызвавшие. Но работа законодателя, исполняемая судьей, всегда поспешна, одностороння и произвольна. Конкретный случай слишком действует на чувство и в то же время обыкновенно представляет очень скудный материал для безличных обобщений, на которые однако опирается работа составителя законов. С другой стороны, автоматическое применение закона по его буквальному смыслу, причем судья не утруждает себя проникновением в его внутренний смысл, обличающий намерение законодателя, и находит бездушное успокоение в словах «dura lex, sed lex» [суров закон, но закон (лат.)] – недостойно судьи.

О суде и общественном мнении

Надо заметить, что на Западе нет общих жалоб на суды, все ими довольны; там судебное сословие имеет свое прошлое; там деятельность судов регулируется общественным мнением; там судьи воспитаны в уважении к закону. В России же судебное сословие не имеет традиций, оно не получило воспитания, присущего западному судье; в России нет общественного мнения, которое, как сила, могла бы сдержать судейское усмотрение.

Суд общественного мнения не есть суд правильный, не есть суд свободный от увлечений; общественное мнение бывает часто слепо, оно увлекается, бывает пристрастно и – или жестоко не по вине, или милостиво не по за слугам.

В неподчиняемости судей страстным требованиям общественного мнения, часто плохо и односторонне осведомленного, лежит большая гарантия действительного правосудия. Недаром глубокий мыслитель и юрист Бентам рекомендует судье латинское изречение – «populus me sibilat, at ego mihi plaudo» [народ меня осмеивает, но я себе рукоплещу (лат.)]. Если допустить давление общественного мнения на избрание рода и меры наказания, то, идя последовательно, придется допустить это давление и на существо дела.

О юридическом образовании и судебной этике

Университет – та alma mater своих питомцев, должен напитать их здоровым, чистым и укрепляющим молоком общих руководящих начал. В практической жизни, среди злободневных вопросов техники и практики, об этих началах придется им услышать уже редко Вот почему желательно, чтобы в курсе уголовного судопроизводства входил отдел судебной этики, составляя живое и богатое по своему содержанию дополнение к истории и догме процесса.

Цитаты – по тексту книг А.Ф. Кони «Избранные труды и речи» (Изд. «Автограф», 2000 г.) и «Избранные произведения» (Изд. «Юридическая литература», 1980).