Предложение Шувалова: полномочия или ресурсы?

Первый вице-премьер Игорь Шувалов высказался за передачу регионам части полномочий федерального центра. Прежде всего хотелось бы отделить «мух от котлет» — полномочия или ресурсы призывает передать в регионы Шувалов? С полномочиями, не подкрепленными финансами, у регионов и так все в порядке: совершенно не случайно практически все субъекты РФ для исполнения своих социальных обязательств, основанных на предвыборных обещаниях Владимира Путина, вынуждены были взять кредиты до 15-20% доходной части ежегодных региональных бюджетов. И если для промышленных или ресурсных регионов эта долговая нагрузка не станет проблемой, то в случае депрессивных территорий эта задолженность рискует стать хронической. Пока в российском законодательстве даже нет положений о банкротстве муниципалитета или региона – впрочем, это вопрос времени.

Типичной проблемой межбюджетных отношений стали многомесячные задержки федеральных средств, выделяемые на экстренные цели, – только сейчас Челябинская область, например, получает деньги на устранение последствий падения метеорита, которое случилось в феврале этого года. Переселение шахтерского поселка Роза осуществлялось вначале на областные деньги, которые тоже потребовалось откуда-то изымать, секвестируя и без того не изобильные статьи расходов региона на медицину и образование.

Системной особенностью бюджетной политики российского руководства стал централизованный контроль и за наполнением, и за расходованием бюджетов регионами. Отсутствие самостоятельности уже совершенно очевидно привело к двум важным негативным следствиям: снижению профессионального уровня финансового регионального менеджмента (зачем внизу высококлассные специалисты, если за них думают в Москве? Да и откуда им взяться в провинции на низкую зарплату малозначимого чиновника?) и исчезновению реальной мотивации региональной власти на увеличение доходов бюджета. Зачем зарабатывать деньги, если их (в виде налогов с крупнейших предприятий) изымает Центр и перераспределяет по своим, герметичным для регионального истеблишмента параметрам? Гораздо успешнее оказывается стратегия «выбивания» денег из Центра, пользуясь связями в аппарате — в итоге же мы получаем систему, фактически воспроизводящую бюджетные отношения позднего Советского Союза. «Что ни собираем – получается пулемет», потому что ничего, кроме пулемета, собирать не умеем. Немногочисленные исключения в виде губернаторов, хоть как-то пытающихся искать инвестиции, скорее, подтверждают правило.

Конечно, быстрая либерализация и демократизация бюджетной сферы вряд ли возможна – это противоречит и историческому опыту нашей элиты, и общим тенденциям развития современной российской государственности. Однако явным и простым инструментом изменения этой ситуации могло бы стать, например, выделение малого бизнеса (налоги от которого составляют в муниципальных бюджетах до 30%) в специальный налоговый кластер, который полностью оставался бы в регионах и муниципалитетах – это дало бы провинции не просто увеличение средств на исполнение федеральных, фактически, обязательств, но и мотивировало бы региональные власти на развитие этого самого малого бизнеса, о необходимости чего говорится со времен перестройки. От слывущего либералом Шувалова, конечно, хотелось бы услышать какие-то конкретные рецепты.

Страница не найдена

© 2018 «Метагазета» — независимая экономическая интернет-газета для думающих, амбициозных людей.
Свидетельство о регистрации СМИ ЭЛ № ФС 77-73795 от 12.10.2018 выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций.
При использовании материалов гиперссылка обязательна.

Шувалов в посудной лавке: как вице-премьер раскрыл тайну Кремля

За шуткой скрывается серьезная проблема

27.11.2017 в 19:53, просмотров: 116633

Представьте себе ситуацию. В маленькой и тесной палатке готовится к открытию выставка дорогого хрусталя. На многочисленных полочках любовно расставлены сверкающие вазы всех форм и размеров. Но внезапно в палатку врывается помощник начальника выставки. Стремясь порадовать шефа доброй вестью, он радостно размахивает руками, задевает полку — и тут происходит страшное: вместо выставки хрусталя теперь в палатке лишь груда битой посуды. А теперь внимание. Из-за «политической безграмотности» первого вице-премьера РФ Игоря Шувалова все описанное произошло на самом деле. Только разрушил наш дорогой Игорь Иванович не какое-нибудь там «собрание ваз», а нечто более важное: и без того дышащий на ладан миф о «конкурентных президентских выборах в России».

Цитирую по официальному российскому государственному информационному агентству: «Президент России Владимир Путин и премьер-министр Японии Синдзо Абэ планируют встретиться в мае 2018 года в рамках старта «перекрестного года» РФ и Японии. Об этом сообщил журналистам в пятницу первый заместитель председателя Правительства РФ Игорь Шувалов по итогам заседания российско-японской межправительственной комиссии».

Вы не замечаете ничего странного в этом абзаце сплошного официоза? Если не замечаете, то вам подсказка: в мае 2018 года у России будет уже новый президент. И согласно кремлевским «правилам хорошего тона» все чиновники обязаны делать вид, что это совсем не обязательно будет Путин. Ведь, как не раз заявлял сам ВВП, президента у нас выбирает народ. А права решать за народ без его согласия нет ни у кого. Но Игорь Иванович Шувалов — человек подчеркнуто неполиткорректный. Поэтому, если верить официальному государственному СМИ, он и режет правду-матку. Мол, не волнуйтесь вы там особенно из-за пустяков, любимые соотечественники! Голосовать вы можете за кого угодно, но преемником Путина на посту Президента РФ все равно будет сам Путин!

Конечно, Шувалов оставил себе маленькую лазейку. Вступление в должность нового Президента России состоится не в первый день мая, а чуть позже. Поэтому нетактичное заявление первого вице-премьера можно при безумном желании трактовать и так: президент Путин встретится с японским коллегой накануне окончания своих полномочий. Однако спрашивается: зачем это нужно японцам? Они народ, разумеется, вежливый, но при этом до неприличия прагматичный. Зачем им встречаться с «хромой уткой»? Нет, им нужен новый, свеженький Президент РФ со всеми своими полномочиями.

А раз так, то по какому праву Шувалов дает обещания за следующего президента? Вдруг этим президентом станет Зюганов или, прибавим еще ураганного ветра в дырявые паруса нашей фантазии, только что объявивший о своем желании баллотироваться в руководители государства борец за права бизнеса Борис Титов? Нет, неправда ваша, Игорь Иванович! Подставили вы ваших кремлевских начальников! Хотя, с другой стороны, спасибо вам большое за откровенность! Мы, если честно, и без вас знали, что нашим следующим президентом будет Путин. Но после ваших мудрых и провидческих слов у нас отпали последние сомнения.

Все вышенаписанное — это, естественно, не более чем шутка, беззлобный стеб над оплошностью важного правительственного чиновника. Но за этой шуткой скрывается вполне себе серьезная проблема — проблема рутинизации президентских выборов. В стране, где полномочия главы государства на деле мало чем отличаются от полномочий самодержавного монарха, выборы нового президента в теории должны быть масштабным политическим событием. Но на практике никакого «масштаба» не наблюдается даже по сравнению с прошлыми «состязаниями» за пост главы государства. Напомню, что, например, на выборах-2012 роль лояльного властям «кандидата от либералов» выполнял харизматический Михаил Прохоров — миллиардер, безнадежная мечта домохозяек и просто красавец мужчина. В этот раз нам, если не считать Ксении Собчак, похоже, предлагают удовольствоваться Борисом Титовым, у которого харизмы кот наплакал.

Может быть, карнавальная предвыборная атмосфера появится в стране, когда в «гонку» вступит главный кандидат — тот самый, о котором «проговорился» Игорь Шувалов. Но пока настоящей предвыборной атмосферы в России нет и в помине. Вместо этого мы имеем ощущение беспредельной скуки перед отбытием некоего обязательного, но совершенно бессмысленного политического ритуала — вроде партсобрания во времена позднего застоя. Ничего из того, что я написал, естественно, не является новостью для Кремля. В политической команде нынешнего (и будущего) главы государства уже давно пришли к выводу: любые попытки привнести «интригу» в предстоящие президентские выборы заведомо обречены на провал. Интрига может заиграть только в случае, если она будет иметь хоть какое-то отношение к действительности. А поскольку в силу многих причин это исключено, выборы-2018 обречены быть «референдумом о доверии Путину».

Поэтому в Кремле сейчас готовятся не только и не столько к «политической битве» за пост главы государства. В Кремле, как мне рассказал информированный источник, готовятся к неизбежной политической битве — на этот раз без всяких кавычек — за интерпретацию результатов президентских выборов. Путину и его команде предстоит доказать, что к выборному результату ВВП нельзя относиться как к официальной фикции, как к современному аналогу ленивого частокола рук на торжественном политическом мероприятии брежневской эпохи.

И не надо думать, что речь идет об интересных только специалистам политологических тонкостях. Речь идет об архиважной вещи: морально-политическом климате в обществе. Речь идет о самоощущении страны: будет ли население России считать, что их государство движется вперед или в нашу жизнь вернется гнетущее ощущение топтания на месте или даже сползания назад? Все это очень трудноуловимые категории. Но именно от этих категорий зависит и политическое будущее Владимира Путина, и его место в истории, и то, в каких стартовых условиях в 2024 году свою работу начнет новый президент.

Поэтому ждем «поднятия занавеса», дамы и господа! Ждем, что случится, когда Владимир Владимирович официально объявит о своей готовности пойти на выборы. Мне на самом деле безумно интересно: уйдет ли в этом случае из нашей публичной политики царящий в ней ныне «аромат» бюрократического формализма и глубокого уныния? Если уйдет, то значит, что у Кремля пока все получается как по нотам. Если же нет, то у главного начальника Игоря Шувалова серьезная проблема.

Заголовок в газете: Шувалов в посудной лавке
Опубликован в газете «Московский комсомолец» №27557 от 28 ноября 2017 Тэги: Выставки, Выборы, Общество, Власть, Дороги Персоны: Владимир Путин, Геннадий Зюганов, Михаил Прохоров, Ксения Собчак Организации: Правительство РФ Места: Россия, Япония

Иван Шувалов — основатель
Московского университета

Окончание. Начало см. № 1/2005.

Материал рекомендуется использовать для проведения урока по теме «Черты русской культуры в XVIII в.» и для подготовки мероприятий, посвящённых 250-летию Московского университета. 7-й, 10-й классы.

19 июля 1754 г. Сенат рассмотрел и одобрил проект Московского университета, а 22 июля направил его на подпись Елизавете Петровне. Дело шло с невиданной для России быстротой, в чём была несомненная заслуга Шувалова. Всё говорило о том, что университет откроется уже 1754 г., однако его утверждение затянулось ещё на полгода. Почему?
Ответ на этот вопрос неожиданный: на самом деле никакой затяжки с утверждением не было. Уже 8 августа выходит именной указ императрицы о передаче Московскому университету здания аптеки в центре Москвы, у «Курятных ворот», а это значит, что между 22 июля и 8 августа Елизавета Петровна уже подписала проект. Это подтверждает и рисунок медали, выпущенной к открытию университета, — на ней стоит дата «1754». Промедление же с введением указа об основании университета в силу объяснялось просто — для него не было готово помещение. Окончательно разъясняет это экземпляр проекта, хранящийся в Сенате, в котором место с подписью императрицы вырезано и заклеено бумагой, а внизу сделана приписка: «возвращён 2 декабря» 15 . Таким образом, из-за затяжки с подготовкой здания университета уже утверждённый документ был возвращён в Сенат, где с него сняли новую копию. Именно её Елизавета вновь подписала 12 января 1755 г. в знаменитый «Татьянин день» (память св. мученицы Татианы). Дело заключалось в том, что в этот день именины праздновала мать И.И. Шувалова, и конечно, выбор числа императрицей был неслучаен.

Здание главной аптеки у Воскресенских ворот (в центре),
где первоначально располагался Московский университет.

В каком же здании должен был открыться Московский университет? Вопрос об этом обсуждали ещё Шувалов с Ломоносовым. Рассматривались два его местоположения — на окраине Москвы возле Красных ворот (по-видимому, в т.н. Запасном дворце) или в центре города. Оба варианта отражали разные концепции университетского пространства. В первом случае — это замкнутая территория вдали от основной городской жизни, что-то вроде университетского городка, как это было принято в Европе (символична и близость Немецкой слободы — «рассадника» западного влияния в Москве). Во втором случае — университет расположен рядом с Кремлем, присутственными местами, центрами городской и государственной жизни.
Надо сказать, что первый вариант был близок многим университетским профессорам, особенно иностранцам, которые потом несколько раз предлагали перевести университет в Лефортово или на Воробьёвы горы, подальше от мирских соблазнов для студентов. Это было удобнее и самим профессорам — снимать квартиры подальше от центра выходило намного дешевле. Но Шувалов избрал именно второй вариант. Университет, по его мнению, должен занять одно из центральных зданий Москвы, жить открыто на виду у всего города, а его срединное местоположение в столице (как и Москвы — в России) было бы одинаково удобным для всех студентов. Кроме того, расположение выделенного под университет Аптекарского дома у Курятных (Воскресенских) ворот — на Красной площади, напротив Никольской улицы, — рождало ассоциации не с иностранным влиянием, а с русским путём развития просвещения, поскольку именно на этой улице располагались первые типографские школы, а впоследствии Славяно-греко-латинская Академия.
Любопытно, что среди современников первое здание университета получило скорее отрицательную оценку. В обиход вошло выражение «университет на Курячьих лапках» — так писал, сетуя на тесноту дома для обучения, Прокопий Демидов, который сам был готов пожертвовать крупную сумму денег на постройку новых зданий университета. Понимал это и Шувалов: уже через год выходит сенатский указ об обмене дома у Воскресенских ворот на здание Главной Аптеки на Моховой улице. Тогда обмен не состоялся, но желание университета приобрести помещения на Моховой вскоре начало исполняться, а завершилось, как известно, постройкой там в 1793 г. великолепного университетского здания по проекту М.Ф. Казакова. Добавим, что сама по себе архитектурная идея первого университетского дома — корпус, увенчанный округлой башней со шпилем, — нашла свое воплощение спустя много лет в новом здании МГУ на Воробьевых горах.

Смотрите так же:  Вычет при покупке квартиры в долевую собственность

Москва. Вид на новое здание университета
с берега Неглинной

Торжественное открытие (инаугурация) университета состоялось 26 апреля 1755 г. и стало поистине всенародным событием. Шувалов выбрал этот день в разгар торжеств по случаю годовщины коронации императрицы Елизаветы, и праздник естественно соединился с университетским. Целый день и почти всю ночь возле Университетского дома толпилось несчётное число людей, любовавшихся на великолепную иллюминацию, изображавшую символы Просвещения. Всё здание было освещено до самого верха башни, раздавалась музыка, во внутреннем дворе был устроен фонтан, расставлены обильные яства. На фронтоне дома сияли имя и герб основателя университета. Правда, сам Шувалов не смог приехать: его удерживало во дворце постоянное нездоровье императрицы. В дальнейшем при жизни Елизаветы он так и не появился в стенах университета, однако даже находясь в Петербурге, благодаря переписке всегда подробно знал о его жизни и как первый куратор много способствовал его становлению.
Первой заботой Шувалова стал подбор штата профессоров. Но откуда их пригласить? Единственное российское научное учреждение — Академия Наук — хотя и могла предоставить ряд преподавателей, но сама испытывала постоянную нужду в профессорах и студентах; а существовавший при ней «академический университет» доживал последние годы. Поэтому пришлось пригласить профессоров из-за границы, и не отдельных ученых, а большую часть преподавательского корпуса, составившую его основу, которая в дальнейшем постепенно могла бы пополняться молодыми русскими учеными. Так с момента основания Московский университет неизбежно должен был принять в себя сообщество иностранцев, что таило в себе будущие противоречия.

Указ об учреждении
Москвского университета

Многое здесь зависело от конкретного выбора иностранных учёных. Для этого требовались немалые связи в учёном мире, и поэтому Шувалов обратился за помощью к членам петербургской Академии Наук и, главным образом, к академику Г.Ф. Миллеру, имевшему немалый вес в учёных кругах Европы. Именно его рекомендациям Московский университет обязан появлением первых семи немецких ученых, по праву оставшихся в его истории. В 1756 г. в Москву приехали Ф.Г. Дильтей из Вены, И.М. Шаден и И.Г. Фроманн из Тюбингена. В 1757 г. за ними последовали Х.Г. Кельнер и И.Г. Рейхель из Лейпцига, И.А. Рост из Гёттингена, а на следующий год, также из Лейпцига, прибыл И.Х. Керштенс. Надо сказать, многие из них представляли разные преподавательские школы. Так, в Вене и Тюбингене находились старейшие и наименее подверженные изменениям университеты с консервативными традициями, в то время как Лейпциг находился под влиянием немецкого Просвещения, поэтому даже внутри самой корпорации профессоров-иностранцев возникали разногласия и конфликты. С другой стороны, Миллер не всегда руководствовался только научными требованиями: гёттингенца Роста связывали с академиком родственные связи, а Дильтей приходился шурином другому гёттингенцу — Бюшингу, известному географу, который бывал в Петербурге и дружил с Миллером.
Сам Шувалов не оспаривал выбор Миллера. Интересно только, что, заключая контракты с приглашёнными, куратор не торопился сразу зачислять их на профессорские должности — кафедры сперва получили только юрист Дильтей, философ Фроманн и химик Керштенс, другие же иностранцы читали лекции в гимназии. Лишь постепенно, при повторном заключении контрактов уже с другими кураторами, все упомянутые немцы стали полноправными членами преподавательской корпорации университета. Оценивая объективно «шуваловский призыв» профессоров, надо заметить, что далеко не все из них являлись лучшими представителями европейского учёного мира, бескорыстно преданными науке, — среди них были люди, рассматривавшие свою должность и пребывание в России лишь как средство к обогащению, что не могло не сказываться на качестве преподавания. Тем не менее, с их помощью начали читаться и важнейшие университетские курсы, готовились студенты, а сами иностранные учёные посвятили Московскому университету не один десяток лет жизни, заслужив несомненную признательность молодых ученых.
Шувалов, быть может, потому был осторожен с немцами, что приберегал профессорские должности для русских учёных, хотя вначале он определил на кафедру лишь одного из них, любимого ученика Ломоносова Н.Н. Поповского, который стал первым университетским профессором российского красноречия.
«. Ломоносова преемля лирный звон, // Поповский новый путь открыл на Геликон», — так точно сказал о Поповском другой поэт, воспитанник университета и будущий его попечитель М.Н. Муравьев. И действительно, поэзия Поповского наиболее естественно вытекает из ломоносовской традиции и даже приближается к ней по силе таланта. Их роднит общая мысль о создании самобытной российской науки. На первой же своей университетской лекции в июле 1755 г., которую Поповский посвятил изучению философии в России, он кратко выразил самую суть программы Ломоносова. «Начнём философию не так, чтобы разумел только один изо всей России, или несколько человек, но так, чтобы каждый, российский язык разумеющий, мог удобно ею пользоваться. Нет такой мысли, кою бы по-российски изъяснить было невозможно». Уже благодаря одной этой фразе, по единодушному мнению историков, профессор Поповский был бы достоин навсегда войти в историю Московского университета.

Здание Московского университета,
построенное в 1773 г. по проекту М.Ф. Козакова

Судьбы ученика и учителя удивительно похожи. В первые годы существования университета Поповский вынужден был бороться там с теми же препятствиями, что и Ломоносов в Академии Наук, — господством иноземцев, которые не принимали близко к сердцу нужды российской науки. Многие предложения Поповского, направленные на развитие преподавания на отечественном языке или усиление престижа университета для недворянских сословий, отвергались Конференцией. Зато поэт в полной мере, при покровительстве Шувалова, получил возможность заниматься литературной и издательской деятельностью. Будучи единственным из профессоров, знавшим русский язык, Поповский просматривал все рукописи, готовившиеся к изданию в типографии университета. Его большой заслугой явилось издание в Москве, по инициативе Шувалова, собрания сочинений Ломоносова (причём это была одна из первых книг, выпущенных университетом!), а также поэмы английского философа и просветителя А. Поупа «Опыт о человеке», перевод которой принадлежал самому Поповскому.
Ещё два ученика Ломоносова — А.А. Барсов и Ф.Я. Яремский были зачислены Шуваловым в штат преподавателей гимназии. Возможно, в дальнейшем куратор планировал ввести их в состав профессоров, по крайней мере, в 1760 г. после преждевременной кончины Поповского именно Барсов сменил его на кафедре, преподавая затем в Московском университете российское красноречие и поэзию в течение более тридцати лет. По рекомендации Шувалова в 1757 г. в университет также поступил Д.В. Савич, сын сотника, родившийся в Малороссии и учившийся в знаменитом Виттенбергском университете, где был удостоен степени магистра. Имея солидное образование, Савич возглавил кафедру физики, успешно читал лекции, расширял физический кабинет. Через три года работы Шувалов произвёл его в профессоры, но одновременно решил отправить в Казань на место директора тамошней гимназии, подчиненной Московскому университету.
Куратор действительно надеялся, что со временем места в университете займут молодые русские учёные, при том взращённые самим университетом. Однако Шувалов понимал, что завершать образование будущим профессорам необходимо за границей, приобщаясь к достижениям европейской науки. Для этого в 1758 г. он выбрал лучших воспитанников (трёх студентов и четырёх учеников гимназии) и отправил их в европейские университеты. Это была первая заграничная командировка студентов Московского университета, предпринятая по инициативе его куратора, — в последующей истории такие поездки станут нормой и без них будет немыслимо развитие профессорской корпорации.

В кабинете
учёного XVIII в.

Все семеро юношей приехали в Петербург, где, вероятно, были лично представлены Шувалову, а затем, в конце августа 1758 г., отправились в Кёнигсберг — ближайший к России немецкий университетский город, который в ту пору был временно оккупирован русскими войсками. Пребывание там рассматривалось как предварительное перед углублённым обучением в других университетах: из Кёнигсберга двое студентов выехали в Лейден учиться медицине, а ещё двое — в шведский город Упсале для специализации по естественной истории у крупнейшего натуралиста XVIII в. Карла Линнея. Всего из этой группы студентов, выбранных Шуваловым, вышло три будущих профессора Московского университета — С.Г. Зыбелин, П.Д. Вениаминов и М.И. Афонин, их товарищ А.М. Карамышев преподавал в Горном училище и стал членом-корреспондентом Академии наук, а Д. Ястребов и И. Рыбников были вызваны из Кёнигсберга Шуваловым в Петербург на должности учителей в Кадетский корпус. Весной 1760 г. куратор успел отправить за границу ещё двоих студентов, будущих профессоров С.Е.Десницкого и И.А.Третьякова, но дальнейшие командировки, к сожалению, пресеклись по причинам, о которых будет сказано ниже.
В первые годы кураторства одна из главных задач Шувалова заключалась в привлечении к университетской учебе возможно большего числа русских дворян. Этому объективно мешали две вещи — недостаточно высокий статус университета в глазах общества и нацеленность дворян на продвижение по службе, от чего занятия науками, как им казалось, только отвлекали. Первой проблеме посвящались частые обращения Шувалова в Сенат, где куратор отстаивал привилегии университета, его независимость от прочих присутственных мест и право посылать приказания в нижестоящие учреждения. Результатом этого стали подготовленные Шуваловым указы от 5 марта 1756 г. и 22 декабря 1757 г.; в последнем из них за нарушение прав университетской корпорации грозило взыскание, что, надо полагать, постепенно приучило государственных чиновников уважать права учёных.

Расписание лекционных курсов
в Московском университете
с 28 июня 1761 г. по 28 июня 1763 г.

Но не меньше Шувалова заботили и интересы студентов, которых иногда, несмотря на очевидные способности к учебе, родители забирали из университета, чтобы записать на службу. «Главная неудобность к успеху обучающихся в университете дворян, — писал позже Шувалов, — есть та, что они, имея в виду свое произвождение в службе, прерывают учение в те самые лета, когда оное рассудительным порядком начать только можно, чем теряют они весь труд свой на приготовление к учению, чрез довольное время продолжаемый, и всю пользу, от того ожидаемую». Пытаясь решить эту проблему, куратор добился ряда привилегий для дворян — студентов и гимназистов. Уже в 1756 г. по его инициативе был принят указ, позволявший дворянским отпрыскам одновременно и учиться, и числиться на службе, а «недорослям» (т.е. юношам, ещё не зачисленным на службу) — сразу выходить из университета с обер-офицерским чином. Последующий указ (от 20 марта 1758 г.) увеличивал эти права: учащиеся в университете дворяне могли теперь требовать производства в следующий чин по предъявлению аттестата об успехах в учёбе. Таким образом, обучение в университете уже не было помехой, а могло совмещаться со службой, и даже наоборот, при наличии аттестата ускоряло продвижение по ней. Необходимый документ выдавался Конференцией, поэтому неудивительно, что уже в следующем 1759 г. она едва справлялась с непрерывным потоком аттестуемых. С этого момента отношение к университету в дворянском обществе переломилось — на него стали смотреть как на выгодное место устройства своих детей для прохождения начальных чинов, перед началом серьёзной карьеры.

Смотрите так же:  Образец заполнения заявления в суд с иском

Распоряжение о передаче
печатания светских книг
в типографию
Московского университета.

Надо отметить, что Шувалов искренне радовался росту числа учеников университетской гимназии. Лучших из них отправляли в Петербург, чтобы лично представить куратору. Первая такая поездка состоялась летом 1757 г. Детей сопровождал директор И.И. Мелиссино, а в столице их принял сам Шувалов, который затем на дворцовом приёме представил университетских питомцев императрице Елизавете. Во второй такой поездке (декабрь 1759 г.) среди учеников находился Денис Иванович Фонвизин, которому запомнилось великолепие петербургских дворцов и особенно разговор с Ломоносовым, также присутствовавшем на встрече учеников. Эти факты позволяют заметить, что все три основателя университета ещё при жизни увидели плоды своего труда! Шувалов трепетно относился к своим воспитанникам, готов был помочь каждому, особенно попавшему в затруднительное положение. Красноречив, например, ордер Шувалова от 17 декабря 1761 г., где он прощает провинившегося, прибегшего к его защите: «Отлучку студента Маслова в самовольство не считать, ибо он у меня явился и свои законные нужды представил, и хотя оный штрафа и достоин, что без позволения отлучился, но в рассуждении его прилежания и успеха в науках, то ему простить».
С другой стороны, наплыв учеников в гимназию (а в 1760 г. их было более 400) плачевно сказывался на качестве преподавания. К сожалению, большинство дворян ждали только заветного аттестата, после чего сразу покидали университет: так, в том же 1760 г., протоколы фиксируют всего лишь 8 новопроизведённых дворян-студентов. Нежелательные последствия новых привилегий понимал и сам Шувалов, который приказывал: «Если кто из учеников записан в службу и, не исполняя оную, пользуется быть при университете и токмо одно звание, без всякого плода и пользы имеет, и станет часто отлучаться от учения, таковых имена ко мне прислать, дабы я мог в их команды сообщить».

Директор университета И.И. Мелиссино

Неизвестно, как бы дальше сложилась судьба дворян в университете и выросло бы из них или нет поколение учёных, если бы не Манифест о вольности дворянства 18 февраля 1762 г. Он не только давал возможность дворянам не служить, но и рекомендовал обучать их детей в Кадетском корпусе в Петербурге. Назначенный его директором, Шувалов вынужден был отдать распоряжение об «умалении благородного юношества» в университете, результатом чего был значительный отток оттуда дворян, так что до конца XVIII в. состав Московского университета формировался преимущественно выходцами из недворянских сословий.
Несмотря на краткость оживления общественной активности вокруг университетской гимназии в конце 1750—начале 1760-х гг., оно принесло свои плоды: её воспитанниками в эти годы были такие видные деятели, как вице-президент Академии Наук С.Г. Домашнев, видный дипломат граф А.И. Морков, генерал-прокурор и председатель Государственного Совета князь П.В. Лопухин, уже упоминавшийся писатель Д.И. Фонвизин, издатель и просветитель Н.И. Новиков. Тогда же в гимназии учился и будущий светлейший князь Таврический Г.А. Потёмкин, причём учился неплохо — имел награды и получил первый чин, но впоследствии был отчислен с формулировкой «за леность и нехождение в классы». Как-то раз в расцвете своего могущества, встретив Шувалова, Потёмкин напомнил ему об этом случае, прибавив: «Даром, ваше превосходительство, что вы меня за наказание выгнали из университета, а я не перестану быть ему благодарным».
Упрёк Потёмкина, однако, был напрасным — из университета его отчислил не Шувалов, а профессорская Конференция. Шувалов не вмешивался в решения профессоров, осуществлявших непосредственный контроль над учебой гимназистов и студентов, и практически не влиял на ход преподавания. Такая свобода означала большую степень доверия со стороны куратора, хотя иногда он всё же высказывал своё недовольство состоянием дел, как это было в октябре 1759 г., когда из Петербурга был получен ордер Шувалова, где тот резко критиковал профессоров за их упущения, из-за которых лишь немногие воспитанники университета учатся должным образом и показывают серьёзные успехи. Характерно, что сама Конференция не склонна была винить себя: в ответ профессора писали, что, «если успехи сказываются не столь быстро, как это могло бы быть, то не они тому виною, а более всего недостаток желания и знаний у тех, кто посещает их лекции».

Газета «Московские ведомости».

26 апреля 1756 г.

Впрочем, заботы Шувалова как просвещённого покровителя Московского университета не ограничивались узко административной или учебной деятельностью. Его волновала мысль расширить сферу воздействия университета на русское общество, превратить его в подлинный культурный центр Москвы, и надо сказать, что во многом ему это удалось.
С самого начала Шувалов замыслил открыть при университете типографию, которая могла бы не только удовлетворять его потребности в учебной литературе, но служила бы всему городу. Слова: «Печатано при Московском университете» в XVIII в. можно было увидеть под самыми различными изданиями, которыми пользовались москвичи, — от переводов латинских трагиков до программ праздничных маскарадов, от поварских книг до сонников для барышень, — но, независимо от содержания, сами эти слова, стоявшие на обложке, приучали москвичей видеть в университете нечто значимое для их повседневной, пусть и далёкой от наук жизни. А главное, университет выпускал газету, первую и в течение полувека единственную в Москве, о которой можно сказать, что её читало, пожалуй, всё грамотное население города — «Московские ведомости». В её появлении мы вновь видим заслугу Шувалова. Куратор сам определил программу газеты, последовательность и содержание разделов, удержавшихся на десятилетия вперед. Особое место, по его мнению, в «Московских ведомостях» должны были занимать университетские известия — так, с первого же года была заложена традиция публиковать имена всех новопроизведенных студентов или награждённых за успехи учеников гимназий, помещать объявления профессоров с краткими сведениями о них самих, рассказывать об изданных университетом книгах и пр. В раздел «от Двора», где сообщалась придворная хроника, Шувалов, несмотря на занятость, писал краткие заметки сам — вероятно, по собственному его ощущению, это была не только университетская, но и его газета.

Афиша любительского театра
при Московском университете.

Другой заслугой Шувалова перед москвичами стало появление в городе, благодаря университету, хоть и на короткое время, первого общедоступного театра. Прежде театральные спектакли в Москве не выходили за рамки домашних дворянских увеселений. В столицу приезжали частные труппы иностранцев, но собственного театра не было. С появлением университета это положение должно было измениться. В эпоху Просвещения едва ли не каждое привилегированное учебное заведение имело свой театральный кружок, поэтому неудивительно, что появились свои любители театра и при Московском университете. Спектакли первоначально давали в сенях Аптекарского дома — на Масленицу или во время пасхальных гуляний.
Но Шувалов решил придать делу государственный размах. По его распоряжению итальянец Локателли, содержавший до этого пару лет в Москве (правда, без особого успеха) комическую оперу, принял на своё иждивение и обучение 18 казённых учеников для создания «Российского театра». В его труппу вошли не только лучшие воспитанники университетской гимназии, но и некоторые студенты, и с осени 1760 г. театр уже давал спектакли в отдельном помещении («Оперном доме») на окраине Москвы два раза в неделю. Шувалова живо интересовало его состояние: на театральные расходы он выделял деньги из университетской суммы, надеясь их вернуть впоследствии из сборов за билеты. Куратор, видимо, похвалился успехами своих питомцев перед императрицей — в январе 1761 г. по указу Елизаветы вся труппа Российского театра была вызвана в Петербург. Несмотря на этот отъезд, в университете готовы были набирать новых актеров, а весной 1761 г. куратор отдал приказ строить за университетский счёт для Российского театра собственное здание и был весьма раздражён, узнав, что для этого нет наличных денег. Лишь полное разорение Локателли, в том же году объявившего себя банкротом, а затем кончина императрицы остановили намерение Шувалова прочно утвердить существование Российского театра в Москве, исчезнувшего затем без своего покровителя. Но роль театра как части культурного пространства Московского университета ещё не раз проявлялась в его истории — ведь по мысли Шувалова, как и многих просветителей его времени, театр, подобно наукам, облагораживал сознание человека, и это представление сохранили несколько поколений университетских воспитанников, задававшие тон в театральной жизни Москвы.
Шувалов — государственный деятель и просветитель, Шувалов — меценат и покровитель искусства — все эти черты первого куратора совместились в ещё одном его замысле, за который Россия ему благодарна не меньше, чем за основание университета. Речь идет об открытии Академии Художеств. Задумывая её, Шувалов исходил из своего горячего патриотических желания — воспитывать «национальных достойных людей». Свои намерения он объяснял так: «Необходимо должно установить Академию Художеств, которой плоды, когда приведутся в состояние, не только будут славою здешней империи, но и великою пользою казённым и партикулярным работам, за которые иностранные посредственного звания, получая великие деньги, обогатясь, возвращаются, не оставя по сие время ни одного русского ни в каком художестве, который бы умел что делать».

Класс оптики и механики

По его плану, Академия Художеств, хотя и должна была открыться в Петербурге, находилась в тесной связи с Московским университетом. Уже в апреле 1755 г. при открытии университетской гимназии, составляя инструкцию директору Аргамакову, Шувалов приказывает включить в её состав «класс художеств» — подготовительный к будущей Академии: «Из разночинской гимназии отобрать из бедных, но способных людей, приказать их обучать геометрии и французскому или немецкому языку, гистории, митологии, человек хотя семь, чтоб можно отдать их здесь учиться художествам и сделать начало, чтоб и в Москве с Божиею помощию со временем завести было можно». Первый же состав этого класса был удачен, так что в течение 1756 г. девять учеников, достигшие изрядных успехов, были отправлены к Шувалову в Петербург для продолжения учебы — поразительно, но среди этой группы были сразу два будущих великих русских архитектора — Василий Баженов и Иван Старов.
Тем временем в университете продолжались новые наборы в класс художеств, который летом 1757 г. насчитывал 24 ученика. Их учили рисованию, языкам, музыке; Шувалов, как всегда, лично интересовался их успехами и торопил обучение. Наконец, 6 ноября 1757 г. был подписан указ об основании Академии художеств. Шувалов назначался её президентом, на содержание Академии были выделены специальные средства, но сама она включалась в штат университета, откуда получала и учителей, и учеников. В указе говорилось о том, чтобы «некоторое число взять способных из университета учеников, которые уже и определены учиться языкам и наукам, принадлежащим к художествам: ими можно скоро доброе начало и успех видеть». Таким образом в Петербург был переведён художественный класс вместе с учителем, кроме того, Шувалов постарался пригласить в российскую столицу для преподавания несколько искусных мастеров из Италии и Франции (среди последних был прославившийся потом постройкой Эрмитажа и самого здания Академии художеств Ж.-Б. Вален-Деламот). Университет и впоследствии давал возможность своим способным ученикам переходить в Академию художеств, которая административно оставалась при нём вплоть до 1764 г., пока не получила собственный штат и регламент.
Среди первых воспитанников Академии при Шувалове, кроме уже названных Баженова и Старова, — художники А.П. Лосенко и Ф.С. Рокотов, скульпторы Ф.Г. Гордеев и
Ф.И. Шубин. История последнего особенно интересна, поскольку лишний раз доказывает величину заслуг Шувалова перед русской культурой: именно он сумел разглядеть в дворцовом истопнике, сыне крестьянина-помора, увлекавшемся резьбой по дереву и кости, будущего гениального скульптора, зачислив Шубина в Академию художеств, а после, как и другим воспитанникам, дав возможность завершить образование за границей. Своей Академии Шувалов помогал не только как начальник, но и как меценат, подарив собственные библиотеку и коллекцию из 104 картин.
Размах культурных начинаний Шувалова — университет, Академия художеств, театр, газета и пр. — поражает своей масштабностью, но подводя некоторые итоги, мы должны по справедливости заметить: к сожалению, многие из его проектов, не исключая и Московский университет, не получили в эпоху его нахождения у власти полного организационного завершения, позволившего бы самостоятельно развивать свою деятельность. В частности, университет так и не дождался главной законодательной базы — Устава, который бы подробно регламентировал его внутреннюю жизнь (такой Устав был основой функционирования любого европейского университета и его создание предусматривалось Проектом об основании).

Смотрите так же:  Мировой суд белгород участок 3

Урок «ваятельного художества»

Что же мешало Шувалову? Прежде всего, конечно, его постоянная занятость при дворе, частые болезни императрицы, во время которых на него ложился основной поток государственных дел, — просто удивительно, сколько внимания при этом он уделял своим детищам. Но были и более серьёзные препятствия. Во второй половине 1750-х гг. Россия вступила в Семилетнюю войну, тяжёлую, затяжную, разорительную для государства. В связи с этим, а также из-за явного всем слабого здоровья Елизаветы, обострилась борьба за российский престол. Братья П.И. и А.И. Шуваловы с помощью различных комбинаций стремились застраховать своё положение от всяких случайностей, если наступит новое царствование, собственные интересы в связи с войной преследовали агенты Австрии, Пруссии и Франции, имевшие свои партии при дворе. Фаворит должен был поневоле вступить в сложную дипломатическую игру, в которой, по признанию историков, он не достиг особого успеха ни для России, и для себя самого. Внешняя политика не относилась к сильным сторонам деятельности Шувалова: выдерживая твёрдую линию на сближение с Францией (страной наук и искусств!), он добился объявления войны Пруссии, но не смог предотвратить уничтожения всех плодов российских побед при воцарении Петра III, ярого сторонника прусского короля Фридриха.
25 декабря 1761 г. императрица Елизавета Петровна скончалась, и началось царствование Петра III. Современники не без иронии отмечали, как на обеде в честь нового императора вчерашнему всесильному фавориту не нашлось свободного места за столом: он стоял позади стула императора, вынужденный шутить и смеяться вместе с ним, тогда как на лице его ещё заметны были следы отчаяния и скорби. Впрочем, сперва казалось, что положение Шувалова в окружении императора прочно — тот оказывал ему знаки уважения и не только не ограничил, но расширил его полномочия в вопросах просвещения. Шувалов получал в своё ведение всё новые учебные заведения, так, Петр III назначил его начальником Кадетского корпуса. Однако для сугубо невоенного Шувалова эта должность скорее была тяжкой обузой (в письме его приятеля графа Чернышева можно прочесть: «Простите, любезный друг, я всё смеюсь, лишь только представлю вас в штиблетах, как ходите командовать всем корпусом и громче всех кричите “На караул!”»), хотя император рассматривал её как особое отличие — при представлении начальника корпуса он лично выстроил кадетов, отдал Шувалову честь и поднёс ему рапорт.
Двойственность своего нахождения при дворе Петра III бывший фаворит прекрасно понимал, и потому ещё при жизни императора решил покинуть Петербург и отправиться в путешествие по Европе. Случившийся вскоре переворот ускорил его отъезд из России. Пришедшая к власти Екатерина никогда не считала Шуваловых своими сторонниками, к тому же после бурных событий «революции» 28 июня 1762 г. из-за каких-то неизвестных нам обстоятельств и вовсе была раздражена на Ивана Ивановича. Её резкий отзыв того времени о нём — «самый низкий и подлый из людей» — быстро распространился в свете и сделал удаление от двора неизбежным. Возможно, впоследствии Екатерина сама сожалела о своей минутной слабости, но дело было сделано, и исправить положение могло только время.
Началась новая эпоха в жизни Шувалова. Его пятнадцатилетнее пребывание за границей кажется гораздо менее насыщенным событиями, чем предшествовавшие семь лет руководства просвещением в России, но это не значит, что оно было бесплодным. По меткому выражению современника, Шувалов выступал в роли «русского посла при европейской литературной державе». Шувалов оказался в Европе в пору расцвета века Просвещения, он бывал во дворцах аристократов и удостаивался личного знакомства с наиболее просвещёнными и могущественными из европейских монархов, водил дружбу с философами, художниками, меценатами, нигде не чувствуя ни малейшей неловкости или отчужденности, но напротив, используя эти связи, чтобы предоставить своей родине новые образцы искусства или учёности, а значит, в конечном счёте, жил не только для себя, но помогал утверждению авторитета России как европейской просвещённой страны. Вольтер в письме к Даламберу назвал Шувалова «одним из самых благородных и любезных людей, каких я когда-либо видел», и эта похвала относилась к представителю страны, которая ещё пару десятилетий назад называлась не иначе как «дикой и варварской».
Маршрут Шувалова охватывал все культурные столицы тогдашнего мира. Около полугода он жил в Вене, затем год в Париже, навестил Лондон и, наконец, обосновался в Риме, где провёл восемь лет. В Риме Шувалов общался со многими высокопоставленными персонами, среди которых были австрийский император Иосиф II и сам папа Римский. Последний дал Шувалову несколько аудиенций, во время одной из которых Шувалов испросил позволения сделать для Академии художеств копии с лучших римских статуй. Разрешение было дано, в чём современники увидели знак особого уважения к Шувалову, ибо в аналогичной просьбе незадолго до того было отказано одному из царствующих монархов. При папском дворе Шувалову удалось оказать России и немалую дипломатическую услугу — в период политических раздоров вокруг первого раздела Польши, что высоко оценила Екатерина II, ускорив его возвращение на родину.
Путь Шувалова домой лежал через Швейцарию — там он получил долгожданную возможность лично познакомиться с Вольтером. Шувалов провёл у него около двух недель. Дряхлый остроумец (Вольтеру было под 80 лет) произвёл на него двойственное впечатление: «много убыло уважения к Вольтеру», настолько суетным и мелочным показался Шувалову образ жизни властителя дум Европы; в то же время уважение к таланту (но не взглядам!) философа сохранялось у него до старости («Вот как я не люблю его, бестию, — сказал Шувалов однажды, — а приятно пишет»).
Задержавшись ещё на обратном пути в Париже, Шувалов осенью 1777 г. наконец вернулся в Петербург. Это было триумфальное возвращение — бывший фаворит был не только обласкан при дворе, пожалован новыми наградами и чинами, но восторженно встречен всеми, кто радел о русской культуре, особенно же в среде Московского университета, где первый куратор давно уже стал живой легендой. Воспитанники слагали стихи по случаю его возвращения, а летом 1779 г. Шувалов первый раз переступил порог основанной им обители науки, как принято было выражаться в то время, присутствовал на торжественном акте и сам раздавал медали и шпаги студентам. Он по-прежнему оставался покровителем и заступником студентов, и особенно — литературных дарований: так, университетский поэт Ермил Костров (впоследствии яркое имя в русской литературе конца XVIII в.) был замечен Шуваловым, который рекомендовал его императрице и поселил в своём огромном доме на Покровке, где Костров трудился над переводом Илиады.

Вторая половина XVIII в.

Впрочем, к реальному управлению делами учёных Шувалов больше не вернулся, его роль при университете была скорее символическая. Далёк он был и от конкретной деятельности в области просвещения — Екатерина, хоть и милостиво его принимала, но не привлекала к проектам, которые разрабатывали теперь совсем другие люди, и лишь иногда спрашивала мнения Шувалова (как это было с проектом университетского устава 1780-х гг.). Но однажды его положение верховного судьи и заступника университета понадобилось из-за дела мартинистов. Екатерина сильно гневалась на профессоров, но Шувалов, став на колени, умолил императрицу, поручившись за свой университет, и тем, по сути, спас его от возможного разгрома.
В течение последних лет жизни Шувалова для всех университетских питомцев его фигура оставалась чем-то священным, его имя произносилось с благоговением и трепетом. Отношение воспитанников к основателю университета прекрасно передают «Записки» И.Ф. Тимковского о первой встрече с куратором. «Впечатление всего так слилось во мне, что и здесь сладки для меня его подробности. Светлая угловая комната, на восток и полдень, о шести или семи окнах; там налево, в больших креслах у столика, окруженный лицами, сидел маститый белый старик, сухощавый, средне-большого росту, в светло-сером кафтане и белом камзоле. Рассыпанные при входе глаза я вперил в него, подойдя мерно с поклоном, произнёс только своё имя и несколько отступил с чувством какой-то радости. — Я вас знаю, сказал он с кроткою важностию и переменя вид: вы обидели мой университет. — Я смешался, потупил глаза. — Вы забрали у меня столько медалей, сказал он умильно звонко-серебряною речью. — Сердце мое вздрогнуло, и взор освежился. — Всё ли хорошо у вас? — Мы… все… благодарим ваше высокопревосходительство. — Это вырвалось у меня со всею силою чувств; и он, казалось, заметил».
На склоне лет Шувалов жил так же открыто и гостеприимно, как большую часть своей жизни. Он создал литературный салон, где блистал талант Державина и других поэтов его времени. Но самым желанным мигом для гостей шуваловского дома были беседы с хозяином — непринуждённые, остроумные, в которых оживала ушедшая историческая эпоха.
Шувалов умер в Петербурге 14 ноября 1797 г., через два дня после своих именин. Следуя примеру своего святого покровителя, он во всю жизнь не забывал о милости и помощи ближним, и те не остались неблагодарными. «При всем неистовстве северной осени, петербургской погоды, умилительно было видеть на похоронах, кроме великого церемониала, съезда и многолюдства, стечение всего, что было тогда в Петербурге из Московского университета, всех времен, чинов и возрастов, и всё то были, как он почитал, его дети».
Некогда, ещё при жизни куратора, «его дети» высказали намерение поставить во дворе университетского здания колоссальный памятник основателю на глыбе из тёмного гранита. Мысль, конечно, отклонил сам Шувалов. И был прав: как бы ни была прекрасна и величественна скульптура в бронзе и камне, но лучший памятник Шувалову — уже существующий 250 лет Московский университет.

15 Белявский М.Т. Указ. соч. С. 151.
16 Биографический словарь профессоров и преподавателей императорского Московского университета. М., 1855. Т. 2. С. 310.
17 ЧОИДР. 1867. Кн. 3. С. 106.
18 Документы и материалы по истории Московского университета второй половины XVIII века.
М., 1960. Т. 1. С. 231.
19 Там же. Т. 1. С. 212.
20 Пенчко Н.А. Указ.соч. С. 132—133.
21 Тимковский И.Ф. Указ. соч. Ст. 1458.
22 Документы и материалы… Т. 1. С. 154.
23 ПСЗ. Т. XIV. № 10776.
24 Пенчко Н.А. Указ. соч. С. 168.
25 Шевырев С.П. Указ. соч. С. 39.
26 Анисимов Е.В. Елизавета Петровна. М., 1999. С. 225.
27 Скрытый намёк на это содержит продолжение письма Вольтера, который дальше говорит: «Встреча с русскими постоянно убеждает меня, что Аттила был человек приятный». См. письмо к Даламберу от 19 ноября 1773 г. в: Voltaire’s Correspondence / Ed. by Th. Besterman.
28 Тимковский И.Ф. Указ. соч. Ст. 1456.
29 Там же. Ст. 1440—1441.
30 Там же. Ст. 1462.

Андрей АНДРЕЕВ,
кандидат исторических наук,
доцент исторического факультета
МГУ им. Ломоносова