Вяземский. Из статьи «Жуковский. — Пушкин. — О новой пиитике басен»

ИЗ СТАТЬИ
«ЖУКОВСКИЙ.— ПУШКИН.— О НОВОЙ ПИИТИКЕ БАСЕН»

В Пушкине нет ничего Жуковского, но между тем Пушкин есть следствие Жуковского. Поэзия первого не дочь, а наследница поэзии последнего, и по счастию обе живы и живут в ладу, несмотря на искательства литературных стряпчих щечил, желающих ввести их в ссору и тяжбу — с тем, чтобы поживиться на счет той и другой, как обыкновенно водится в тяжбах.

С удовольствием повторяем здесь выражение самого Пушкина об уважении, которое нынешнее поколение поэтов должно иметь к Жуковскому, и о мнении его относительно тех, кои забывают его заслуги: дитя не должно кусать груди своей кормилицы. Эти слова приносят честь Пушкину, как автору и человеку! 1

Приписка. Боже мой, до каких гнусностей может довести патриотизм, то есть патриотизм, который зарождается в некоторых головах, совершенно особенно устроенных. Признаюсь, я не большой и не безусловный приверженец и поклонник так называемой национальности. Думаю, что и Крылов не гонялся за национальностью: она сама набежала на него, прильнула к нему, но и то не овладела им. Вот, например, случай, который доказывает, что он был более классик, нежели националист. Пушкин читал своего «Годунова», еще не многим известного, у Алексея Перовского. В числе слушателей был и Крылов. По окончании чтения, я стоял тогда возле Крылова, Пушкин подходит к нему и, добродушно смеясь, говорит: «Признайтесь, Иван Андреевич, что моя трагедия вам не нравится и, на глаза ваши, не хороша». — «Почему же не хороша? — отвечает он, — а вот что я вам расскажу: проповедник в проповеди своей восхвалял Божий мир и говорил, что все так создано, что лучше созданным быть не может. После проповеди подходит к нему горбатый, с двумя округленными горбами, спереди и сзади: не грешно ли вам, пеняет он ему, насмехаться надо мною и в присутствии моем уверять, что в Божьем создании все хорошо и все прекрасно. Посмотрите на меня». — «Так что же, возражает проповедник — для горбатого и ты очень хорош». — Пушкин расхохотался и обнял Крылова. 2

Петр Андреевич Вяземский (1792—1878) — поэт, литературный критик, автор статей о «Кавказском пленнике», «Бахчисарайском фонтане» и «Цыганах», деятельный участник «арзамасского братства», переводчик романа Бенжамена Констана «Адольф» (перевод посвящен Пушкину), сотрудник пушкинского «Современника», литературный соратник Пушкина, выступавший вместе с ним против «торгового» булгаринского направления в словесности, равно как и против третьесословных устремлений Н. А. и Кс. А. Полевых.

П. А. Вяземский не оставил связных и подробных воспоминаний о Пушкине; между тем в его «Автобиографическом введении» к собранию сочинений, в «Записных книжках», в мемуарных публикациях, в литературно-критических статьях и в позднейших приписках к ним имеется большое количество высказываний о встречах, разговорах и спорах с Пушкиным. Впервые разрозненные воспоминания П. А. Вяземского были собраны С. Я. Гессеном в книге «Пушкин в воспоминаниях и рассказах современников» (Гослитиздат, 1936). Однако дробление мемуарных свидетельств, взятых из одного источника, и монтаж их, как это сделал С. Я. Гессен, нам представляется спорным; мы предпочли отказаться от метода «монтажа» и сохранили единство мемуарного материала внутри статей и записных книжек, представляя их читателю в том виде, как они возникали в статьях и публикациях самого Вяземского; само собой разумеется, что места, не относящиеся непосредственно к Пушкину или его произведениям, опускаются.

Пушкина и Вяземского связывала взыскательная дружба гения и таланта, двух ярких, остроумных и независимо мыслящих людей. Принадлежность их к одному писательскому кругу, общность взглядов по многим литературно-общественным вопросам не исключала в иных случаях расхождений в оценках — людей, событий, произведений, — одним словом, в ожесточенных спорах Пушкина и Вяземского слышится сшибка мнений двух крупных индивидуальностей; как подчеркивает сам Вяземский, Пушкин любил спорить с ним, — и мемуарист с достаточным основанием гордится тем, что его статья и разговоры возбуждали у Пушкина острое желание вступать с ним в полемику. Споры их с такой силой врезались в память П. А. Вяземского, что, вспоминая о них полвека спустя после самих событий, он смог живо и порой даже с психологическими нюансами воспроизвести столкновение мнений.

Мы можем с полным доверием относиться к тем фактам, которые узнаем из воспоминаний П. А. Вяземского; однако при оценке его воспоминаний следует иметь в виду эволюцию литературно-общественных взглядов Вяземского после смерти Пушкина, постепенный переход мемуариста в консервативный лагерь; это отразилось на социальной направленности его мемуарных высказываний, на отборе фактов и их интерпретации; в частности, необходимо с должным критицизмом отнестись к его суждению о поверхностности либерализма молодого Пушкина; здесь мемуарист выдает желаемое за действительное.

Особое место в «мемориях» П. А. Вяземского занимает статья «Мицкевич о Пушкине». Это перевод мемуарных статей Мицкевича, в ткань которых вкраплена полемика П. А. Вяземского с польским поэтом, а порой его собственные воспоминания о Пушкине и взаимоотношениях поэта с Мицкевичем. Получилась любопытная мемуарная мозаика, в которой чередуются воспоминания Мицкевича и Вяземского. Подробнее об этом см.: М. А. Цявловский. Пушкин и Мицкевич.— Вкн.: М. А. Цявловский. Статьи о Пушкине. М., Изд-во АН СССР, 1962, с. 157—206.

«Автобиографическое введение» написано Вяземским в последние годы жизни (1876—1878), специально для подготовлявшегося к изданию собрания его сочинений.

Заметка Вяземского «Я не нашел у Анненкова. » является ответом на письмо Я. К. Грота от 22 февраля 1874 г., который писал: «Приготовляя для «Складчины» статью о первых временах и деятелях Лицея, я, разумеется, говорю о Пушкине. При этом мне понадобилось сведение, которое Вы одни можете мне сообщить. Надеюсь, что Вы не откажете мне в Вашей обязательной помощи». Это письмо дает основание датировать заметку 1874 годом. Переписка Я. К. Грота с Вяземским опубликована К. Я. Гротом в «Старине и новизне», т. XIX, 1915.

Записи под названием «Старая записная книжка» возникли, по-видимому, во второй половине 1860-х годов, когда начал выходить журнал «Русский архив». По просьбе его издателя П. И. Бартенева Вяземский, частично используя свои прежние записки, а частично по памяти, стал готовить для журнала серию статей под общим названием «Из старой записной книжки». В своем журнальном варианте эта серия включала в себя большое количество ценных эпистолярных и творческих материалов современников Вяземского, впервые опубликованных им по первоисточникам, которые он собрал в своем архиве. При подготовке собрания сочинений Вяземского эти материалы были отсечены, и в восьмой том вошли лишь собственные суждения Вяземского под названием «Старая записная книжка».

ИЗ СТАТЬИ
«ЖУКОВСКИЙ. — ПУШКИН. — О НОВОЙ ПИИТИКЕ БАСЕН»

Вяземский, т. I, с. 181, 184. Датировано 1876 г.

1 Неточная цитата из письма Пушкина к Рылееву от 25 января 1825 г.: «Зачем кусать нам груди кормилицы нашей? потому что зубки прорезались?» (XIII, 135). Слова Пушкина имели в виду А.Бестужева, который в не дошедшем до нас письме осуждал статью П. А. Плетнева «Письмо к графине С. И. С. о русских поэтах» (СЦ на 1825 год) за восторженную оценку поэзии Жуковского.

2 Этот эпизод, записанный Вяземским в 1876 г., характеризует неприятие Крыловым, воспитанным на принципах классицизма, новой эстетической системы «Бориса Годунова». Крылов применил к трагедии Пушкина анекдот, имеющийся в эпиграмме французского писателя Понса де Вердена «En se chauffant dans le café Procophe» («Греясь в кафе «Прокоп»).

Вяземский. Заметка из воспоминаний

ЗАМЕТКА ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ

Мария Ивановна Римская-Корсакова должна иметь почетное место в преданиях хлебосольной и гостеприимной Москвы. Она жила, что называется, открытым домом, давала часто обеды, вечера, балы, маскарады, разные увеселения, зимою санные катанья за городом, импровизированные завтраки, на которых сенатор Башилов, друг дома, в качестве ресторатора, с колпаком на голове и в фартуке угощал по карте, блюдами, им самим изготовленными, и, должно отдать справедливость памяти его, с большим кухонным искусством. Красавицы дочери ее, и особенно одна из них, намеками воспетая Пушкиным в «Онегине» 1 , были душою и прелестью этих собраний. Сама Мария Ивановна была тип московской барыни в хорошем и лучшем значении этого слова. В ней отзывались и русские предания екатерининских времен, и выражались понятия и обычаи нового общежития. В старых, очень старых, воспоминаниях Москвы долго хранилась молва о мастерской игре ее роли Еремеевны в комедии Фонвизина, которую любители играли где-то на домашнем театре. Позднее мама Митрофанушки любовалась в Париже игрою m-lle Mars. Все эти разнородные впечатления, старый век и новый век, сливались в ней в разнообразной стройности и придавали личности ее особенное и привлекательное значение. Сын ее, Григорий Александрович, был замечательный человек по многим нравственным качествам и по благородству характера. Знавшие его коротко и пользовавшиеся дружбою его (в числе их можно именовать Тучкова, бывшего после московским генерал-губернатором) искренно оплакали преждевременную кончину его. Он тоже в своем роде был русский и особенно московский тип, отличающийся оттенками, которые вынес он из довольно долгого пребывания своего в Париже и в Италии. Многие годы, особенно между предшествовавшими тридцатому году и вскоре за ним следовавшими, был он на виду московского общества. Все знали его, везде его встречали. Тогда еще не существовало общественного звания: светского льва. Но, по нынешним понятиям и по новейшей табели о рангах, можно сказать, что он был одним из первозванных московских львов. Видный собою мужчина, рослый, плечистый, с частым подергиванием плеча, он, уже и по этим наружным и физическим отметкам, был на примете везде, куда ни являлся. Умственная физиономия его была также резко очерчена. Он был задорный, ярый спорщик, несколько властолюбивый в обращении и мнениях своих. В Английском клубе часто раздавался его сильный и повелительный голос. Старшины побаивались его. Взыскательный гастроном, он не спускал им, когда за обедом подавали худо изготовленное блюдо или вино, которое достоинством не отвечало цене, ему назначенной. Помню забавный случай. Вечером в газетную комнату вбежал с тарелкою в руке один из старшин и представил на суд Ивана Ивановича Дмитриева котлету, которую Корсаков опорочивал. Можно представить себе удивление Дмитриева, когда был призван он на третейский суд по этому вопросу, и общий смех нас, зрителей этой комической сцены. Особенно памятна мне одна зима или две, когда не было бала в Москве, на который не приглашали бы его и меня. После пристал к нам и Пушкин. Знакомые и незнакомые зазывали нас и в Немецкую слободу, и в Замоскворечье. Наш триумвират в отношении к балам отслуживал службу свою, наподобие бригадиров и кавалеров св. Анны, непременных почетных гостей, без коих обойтиться не могла ни одна купеческая свадьба, ни один именинный купеческий обед. Скажу о себе без особенного самолюбия и честолюбия, но и не без чувства благодарности, что репутация моя по сей части была беспрекословно и подачею общих голосов утверждена. Вот этому доказательство. На одном бале, не помню по какому случаю устроенном в Благородном собрании, один из старшин, именем собратий своих, просил меня руководствовать или, скорее, новогодствовать танцами, прибавив без всякого лукавого и насмешливого умысла: «Мы все на вас надеемся: ведь вы наша примадонна».

Смотрите так же:  Любовь в наследство в хорошем качестве

Чистосердечие и смирение вынуждают меня сознаться, что тогда нас было три примадонны.

Петр Андреевич Вяземский (1792—1878) — поэт, литературный критик, автор статей о «Кавказском пленнике», «Бахчисарайском фонтане» и «Цыганах», деятельный участник «арзамасского братства», переводчик романа Бенжамена Констана «Адольф» (перевод посвящен Пушкину), сотрудник пушкинского «Современника», литературный соратник Пушкина, выступавший вместе с ним против «торгового» булгаринского направления в словесности, равно как и против третьесословных устремлений Н. А. и Кс. А. Полевых.

П. А. Вяземский не оставил связных и подробных воспоминаний о Пушкине; между тем в его «Автобиографическом введении» к собранию сочинений, в «Записных книжках», в мемуарных публикациях, в литературно-критических статьях и в позднейших приписках к ним имеется большое количество высказываний о встречах, разговорах и спорах с Пушкиным. Впервые разрозненные воспоминания П. А. Вяземского были собраны С. Я. Гессеном в книге «Пушкин в воспоминаниях и рассказах современников» (Гослитиздат, 1936). Однако дробление мемуарных свидетельств, взятых из одного источника, и монтаж их, как это сделал С. Я. Гессен, нам представляется спорным; мы предпочли отказаться от метода «монтажа» и сохранили единство мемуарного материала внутри статей и записных книжек, представляя их читателю в том виде, как они возникали в статьях и публикациях самого Вяземского; само собой разумеется, что места, не относящиеся непосредственно к Пушкину или его произведениям, опускаются.

Пушкина и Вяземского связывала взыскательная дружба гения и таланта, двух ярких, остроумных и независимо мыслящих людей. Принадлежность их к одному писательскому кругу, общность взглядов по многим литературно-общественным вопросам не исключала в иных случаях расхождений в оценках — людей, событий, произведений, — одним словом, в ожесточенных спорах Пушкина и Вяземского слышится сшибка мнений двух крупных индивидуальностей; как подчеркивает сам Вяземский, Пушкин любил спорить с ним, — и мемуарист с достаточным основанием гордится тем, что его статья и разговоры возбуждали у Пушкина острое желание вступать с ним в полемику. Споры их с такой силой врезались в память П. А. Вяземского, что, вспоминая о них полвека спустя после самих событий, он смог живо и порой даже с психологическими нюансами воспроизвести столкновение мнений.

Мы можем с полным доверием относиться к тем фактам, которые узнаем из воспоминаний П. А. Вяземского; однако при оценке его воспоминаний следует иметь в виду эволюцию литературно-общественных взглядов Вяземского после смерти Пушкина, постепенный переход мемуариста в консервативный лагерь; это отразилось на социальной направленности его мемуарных высказываний, на отборе фактов и их интерпретации; в частности, необходимо с должным критицизмом отнестись к его суждению о поверхностности либерализма молодого Пушкина; здесь мемуарист выдает желаемое за действительное.

Особое место в «мемориях» П. А. Вяземского занимает статья «Мицкевич о Пушкине». Это перевод мемуарных статей Мицкевича, в ткань которых вкраплена полемика П. А. Вяземского с польским поэтом, а порой его собственные воспоминания о Пушкине и взаимоотношениях поэта с Мицкевичем. Получилась любопытная мемуарная мозаика, в которой чередуются воспоминания Мицкевича и Вяземского. Подробнее об этом см.: М. А. Цявловский. Пушкин и Мицкевич.— Вкн.: М. А. Цявловский. Статьи о Пушкине. М., Изд-во АН СССР, 1962, с. 157—206.

«Автобиографическое введение» написано Вяземским в последние годы жизни (1876—1878), специально для подготовлявшегося к изданию собрания его сочинений.

Заметка Вяземского «Я не нашел у Анненкова. » является ответом на письмо Я. К. Грота от 22 февраля 1874 г., который писал: «Приготовляя для «Складчины» статью о первых временах и деятелях Лицея, я, разумеется, говорю о Пушкине. При этом мне понадобилось сведение, которое Вы одни можете мне сообщить. Надеюсь, что Вы не откажете мне в Вашей обязательной помощи». Это письмо дает основание датировать заметку 1874 годом. Переписка Я. К. Грота с Вяземским опубликована К. Я. Гротом в «Старине и новизне», т. XIX, 1915.

Записи под названием «Старая записная книжка» возникли, по-видимому, во второй половине 1860-х годов, когда начал выходить журнал «Русский архив». По просьбе его издателя П. И. Бартенева Вяземский, частично используя свои прежние записки, а частично по памяти, стал готовить для журнала серию статей под общим названием «Из старой записной книжки». В своем журнальном варианте эта серия включала в себя большое количество ценных эпистолярных и творческих материалов современников Вяземского, впервые опубликованных им по первоисточникам, которые он собрал в своем архиве. При подготовке собрания сочинений Вяземского эти материалы были отсечены, и в восьмой том вошли лишь собственные суждения Вяземского под названием «Старая записная книжка».

ЗАМЕТКА ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ

Вяземский, т. VII, с. 170—172. Датировано 1867 г.

1 В VII главе «Евгения Онегина» (LII строфа) содержится намек на А. А. Корсакову, которой поэт был увлечен. В набросках «Романа на Кавказских водах» фигурирует «девушка лет осьмнадцати, стройная, высокая, с бледным прекрасным лицом и черными огненными глазами» (VIII, 413), образ которой навеян Пушкину Корсаковой.

Вяземский. Из статьи «Жуковский. — Пушкин. — О новой пиитике басен»

ИЗ СТАТЬИ
«ЖУКОВСКИЙ.— ПУШКИН.— О НОВОЙ ПИИТИКЕ БАСЕН»

В Пушкине нет ничего Жуковского, но между тем Пушкин есть следствие Жуковского. Поэзия первого не дочь, а наследница поэзии последнего, и по счастию обе живы и живут в ладу, несмотря на искательства литературныј стряпчих щечил, желающих ввести их в ссору и тяжбу — с тем, чтобы поживиться на счет той и другой, как обыкновенно водится в тяжбах.

С удовольствием повторяем здесь выражение самого Пушкина об уважении, которое нынешнее поколение поэтов должно иметь к Жуковскому, и о мнении его относительно тех, кои забывают его заслуги: дитя не должно кусать груди своей кормилицы. Эти слова приносят честь Пушкину, как автору и человеку! 1

Приписка. Боже мой, до каких гнусностей может довести патриотизм, то есть патриотизм, который зарождается в некоторых головах, совершенно особенно устроенных. Признаюсь, я не большой и не безусловный привержене‘ и поклонник так называемой национальности. Думаю, что и Крылов не гонялся за национальностью: она сама набежала на него, прильнула к нему, но и то не овладела им. Вот, например, случай, который доказывает, что он был более классик, нежели националист. Пушкин читал своего «Годунова», еще не многим известного, у Алексея Перовского. В числе слушателей был и Крылов. По окончании чтения, я стоял тогда возле Крылова, Пушкин подходит к нему и, добродушно смеясь, говорит:У«Признайтесь, Иван Андреевич, что моя трагедия вам не нравится и, на глаза ваши, не хороша». — «Почему же не хороша? — отвечает он, — а вот что я вам расскажу: проповедник в проповеди своей восхвалял Божий мир и говорил, что все так создано, что лучше созданным быть не может. После проповеди подходит к нему горбатый, с двумя округленными горбами, спереди и сзади: не грешно ли вам, пеняет он ему, насмехаться надо мною и в присутствии моем уверять, что в Божьем создании все хорошо и все прекрасно. Посмотрите на меня». — «Так что же, возражает проповедник — для горбатого и ты очень хорош». — Пушкин расхохотался и обнял Крылова. 2

Петр Андреевич Вяземский (1792—1878) — поэт, литературный критик, автор статей о «Кавказском пленнике», «Бахчисарайском фонтане» и «Цыганах», деятельный участник «арзамасского братства», переводчик романа Бенжамена Констана «Адольф» (перевод посвящен Пушкину), сотрудник пушкинского «Современника», литературный соратник Пушкина, выступавший вместе с ним против «торгового» булгаринского направления в словесности, равно как и против третьесословных устремлений Н. А. и Кс. А. Полевых.

П. А. Вяземский не оставил связных и подробных воспоминаний о Пушкине; между тем в его «Автобиографическом введении» к собранию сочинений, в «Записных книжках», в мемуарных публикациях, в литературно-критических статьях и в позднейших приписках к ним имеется большое количество высказываний о встречах, разговорах и спорах с Пушкиным. Впервые разрозненные воспоминания П. А. Вяземского были собраны С. Я. Гессеном в книге «Пушкин в воспоминаниях и рассказах современников» (Гослитиздат, 1936). Однако дробление мемуарных свидетельств, взятых из одного источника, и монтаж их, как это сделал С. Я. Гессен, нам представляется спорным; мы предпочли отказаться от метода «монтажа» и сохранили единство мемуарного материала внутри статей и записных книжек, представляя их читателю в том виде, как они возникали в статьях и публикациях самого Вяземского; само собой разумеется, что места, не относящиеся непосредственно к Пушкину или его произведениям, опускаются.

Смотрите так же:  Судебно медицинская экспертиза днк

Пушкина и Вяземского связывала взыскательная дружба гения и таланта, двух ярких, остроумных и независимо мыслящих людей. Принадлежность их к одному писательскому кругу, общность взглядов по многим литературно-общественным вопросам не исключала в иных случаях расхождений в оценках — людей, событий, произведений, — одним словом, в ожесточенных спорах Пушкина и Вяземского слышится сшибка мнений двух крупных индивидуальностей; как подчеркивает сам Вяземский, Пушкин любил спорить с ним, — и мемуарист с достаточным основанием гордится тем, что его статья и разговоры возбуждали у Пушкина острое желание вступать с ним в полемику. Споры их с такой силой врезались в память П. А. Вяземского, что, вспоминая о них полвека спустя после самих событий, он смог живо и порой даже с психологическими нюансами воспроизвести столкновение мнений.

Мы можем с полным доверием относиться к тем фактам, которые узнаем из воспоминаний П. А. Вяземского; однако при оценке его воспоминаний следует иметь в виду эволюцию литературно-общественных взглядов Вяземского после смерти Пушкина, постепенный переход мемуариста в консервативный лагерь; это отразилось на социальной направленности его мемуарных высказываний, на отборе фактов и их интерпретации; в частности, необходимо с должным критицизмом отнестись к его суждению о поверхностности либерализма молодого Пушкина; здесь мемуарист выдает желаемое за действительное.

Особое место в «мемориях» П. А. Вяземского занимает статья «Мицкевич о Пушкине». Это перевод мемуарных статей Мицкевича, в ткань которых вкраплена полемика П. А. Вяземского с польским поэтом, а порой его собственные воспоминания о Пушкине и взаимоотношениях поэта с Мицкевичем. Получилась любопытная мемуарная мозаика, в которой чередуются воспоминания Мицкевича и Вяземского. Подробнее об этом см.: М. А. Цявловский. Пушкин и Мицкевич.— Вкн.: М. А. Цявловский. Статьи о Пушкине. М., Изд-во АН СССР, 1962, с. 157—206.

«Автобиографическое введение» написано Вяземским в последние годы жизни (1876—1878), специально для подготовлявшегося к изданию собрания его сочинений.

Заметка ВяземскогоЃ«Я не нашел у Анненкова. » является ответом на письмо Я. К. Грота от 22 февраля 1874 г., который писал: «Приготовляя для «Складчины» статью о первых временах и деятелях Лицея, я, разумеется, говорю о Пушкине. При этом мне понадобилось сведение, которое Вы одни можете мне сообщить. Надеюсь, что Вы не откажете мне в Вашей обязательной помощи». Это письмо дает основание датировать заметку 1874 годом. Переписка Я. К. Грота с Вяземским опубликована К. Я. Гротом в «Старине и новизне», т. XIX, 1915.

Записи под названием «Старая записная книжка» возникли, по-видимому, во второй половине 1860-х годов, когда начал выходить журнал «Русский архив». По просьбе его издателя П. И. Бартенева Вяземский, частично используя свои прежние записки, а частично по памяти, стал готовить для журнала серию статей под общим названием «Из старой записной книжки». В своем журнальном варианте эта серия включала в себя большое количество ценных эпистолярных и творческих материалов современников Вяземского, впервые опубликованных им по первоисточникам, которые он собрал в своем архиве. При подготовке собрания сочинений Вяземского эти материалы были отсечены, и в восьмой том вошли лишь собственные суждения Вяземского под названием «Старая записная книжка».

ИЗ СТАТЬИ
«ЖУКОВСКИЙ. — ПУШКИН. — О НОВОЙ ПИИТИКЕ БАСЕН»

Вяземский, т. I, с. 181, 184. Датировано 1876 г.

1 Неточная цитата из письма Пушкина к Рылееву от 25 января 1825 г.: «Зачем кусать нам груди кормилицы нашей? потому что зубки прорезались?» (XIII, 135). Слова Пушкина имели в виду А.Бестужева, который в не дошедшем до нас письме осуждал статью П. А. Плетнева «Письмо к графине С. И. С. о русских поэтах» (СЦ на 1825 год) за восторженную оценку поэзии Жуковского.

2 Этот эпизод, записанный Вяземским в 1876 г., характеризует неприятие Крыловым, воспитанным на принципах классицизма, новой эстетической системы€«Бориса Годунова». Крылов применил к трагедии Пушкина анекдот, имеющийся в эпиграмме французского писателя Понса де Вердена «En se chauffant dans le café Procophe» («Греясь в кафе «Прокоп»).

Спор пушкина с вяземским

Вяземский видел Пушкина еще ребенком в доме его родителей. Между ними дружба началась с 1816 года, когда Вяземский вместе с Карамзиным и В.Л. Пушкиным посетил Пушкина в Лицее. Они долго не виделись во время южной ссылки Пушкина и затем ссылки в Михайловском, откуда Пушкин был вызван в Москву Николаем I. В Москве происходила коронация нового царя.

Князь Вяземский возвратился в Москву к последним праздникам коронации. Узнав об этом, Пушкин бросился к нему, но дома не застал, и когда ему сказали, что князь уехал в баню, Пушкин явился туда, так это первое после многолетнего житья в разных местах свидание было в номерной бане.

Их дружба длилась до конца жизни Пушкина. Все последние дни перед смертью поэта Вяземский находился при нем.

Пушкин ценил в Вяземском его независимый острый ум, критическое дарование, насмешливость. «Язвительный поэт, остряк замысловатый» – так Пушкин называл его в одном из своих стихотворных посланий.

О творчестве Вяземского Пушкин был высокого мнения, особенно ценил его журнальную прозу, одобрял и поддерживал все его начинания, посвятил ему несколько стихотворений и третье издание поэмы «Бахчисарайский фонтан».

Судьба свои дары явить желала в нем,

В счастливом баловне соединив ошибкой

Богатство, знатный род с возвышенным умом

И простодушие с язвительной улыбкой.

Пушкин часто цитирует стихи Вяземского в своих произведениях (В «Евгении Онегине», «Медном всаднике» и т.д.) Эпиграфы к «Станционному смотрителю» и к I главе «Евгения Онегина» взяты из произведений Вяземского. Пушкин ввел самого Петра Андреевича в VII главу «Евгения Онегина».

По свидетельству Е. Ф. Розена, Пушкин на критику Вяземского в своем присутствии ввел негласный запрет.

Вяземский в свою очередь с восхищением отзывался о творчестве Пушкина, ему посвятил свой перевод романа «Адольф» (1831), был издателем поэмы «Бахчисарайский фонтан».

Письмо А. С. Пушкину 30 апреля 1820 г. (Вяземский)

Я очень рад, что тебе вздумалось написать ко мне: у меня есть до тебя дело. Сделай одолжение, высылай тот час по напечатании твою поэму и скажи мне, в каких местах подражал ты и кому. Я хочу придраться к тебе и сказать кое-что о поэзии, о нашей словесности, о писателях, читателях и прочее. Не забудь моей просьбы. Впрочем я очень жалею, что ты в письме своем мало говоришь о себе, а много о Катенине. Его ответ не удобопонятен: как быть моему его испражнением? разве я ему в штаны ? Ты знаешь ли заклад Фокса. Он приятелю велел на себя и приходит в беседу: все от вонючего убегают и говорят, что он : заводят споры; бьются об заклад, Фокса раздевают, и противники хватаются за выложенные гвинеи. Извините, возражает Фокс, вот, кто мне , указывая на приятеля, и есть свидетели. — Но я о Катенине ни с кем не спорил и свое держу про себя. Вот начало письма весьма ; но,

Благочестивых слов в душе признавши цену,

Я каждому его смиренно отдаю.

Далее следую за твоим письмом, и то не о золоте приходится говорить: о стихах моих. Если ты непременно хочешь, чтобы стихи мои в послании к Дмитриеву метили на Катенина, то буде воля твоя; но признайся, что я не слыхал, чтобы он когда-нибудь унижал достоинства Державина или хотел пускаться писать басни: следственно на его долю выпадает один стих о Людмиле; жалею, что он не достойным образом разит — извини мне выражение — нахальство входить в рукопашный бой с Жуковским на поприще, ознаменованном блистательными его успехами. Тут уже идет не о личности, а о нравственном безобразии такого поступка; ибо не признавать превосходства Жуковского в урожае нынешних поэтов значит быть ослепленным завистью: здесь слепота глупости подозреваться не может. Еще окончательное слово: стихотворческого дарования, не говорю уже о поэтическом, в Катенине не признаю никакого; с Шаховским можно еще быть зуб за зуб: бой ровнее: он род удельного князя, который также при случае может напасть в расплох, и отразить его приносит некоторую честь. Каков он ни есть, а всё в наше время единственный комик. Бог душу мою видит; спроси у него, и он скажет, что ни за какие лица, а еще менее того за мою харю вступаться не буду; но, как есть честь, истинна, есть так же и изящность, которой должно служить верою и правдою и потому, где и как можно, изобличать тех, которые оскорбляют представителей ее. — Ну полно ли? уговор лучше денег: если ответ твой на мой ответ будет ответом на мой ответ, то не иметь тебе от меня ни ответа, ни привета. Я так отстал от русской словесности, то есть от ее житья-бытья, что дурные стихи меня уже не бесят; сохранил одно чувство сладострастия при чтении хороших. Сам пишу стихи полусонный и махинально: читать их здесь не кому, а ты сам ремесленник и знаешь, что следственно первейшего и главнейшего удовольствия я не имею; а стоять на ряду с к. Цертелевым в Сыне Отечества под клеймом: Варшава, чести и прибыли большой нет.

Пиши ко мне о себе; о радостях и неудовольствиях своих, надеждах и предположениях. Пока у нас не будет журнала с нравственною и политическою целию, писать весело нельзя. Мы все переливаем из пустого в порожнее и играем в слова, как в бирюлки. Прости, мой искусный Бирюлкин. Обнимаю тебя от всего сердца.

А был ли Вяземский другом Пушкина?

Литература / Библиосфера / Письмо в редакцию

Смотрите так же:  Договор купли продажи в автосалонах нового автомобиля

Исследователи до сих пор предлагают разные версии, с иными из которых трудно согласиться

В книжном магазине «Библио-глобус» приобрёл книгу, которая привлекла моё внимание как странным названием, так и – особенно! – аннотацией.

«Автор книги выясняет, кем в разные периоды жизни был для Пушкина князь Пётр Андреевич Вяземский: поэтом-соперником? «ближайшим» другом? недоброжелателем, влюблённым в жену Поэта? При этом автор задаётся вопросом, не оказался ли князь в конце жизни Пушкина в роли его Сальери. В книге назва­ны (доказательно пред­полагаемые) имена идеолога-организатора пасквиля с «дипломом рогоносца» Пушкину и – впервые! – переписчика «дипломов» (он же исполнитель надписей на конвертах адресатов).

В заключение автор просит поддержки читателей в организации экспертизы предлагаемой им версии».

Первое, что пришло в голову, когда прочитал аннотацию, немедленно заклеймить автора как клеветника, привлечь его к ответу. Собственно, это желание и заставило меня приобрести книгу. Ведь я учился в советское время, в советской школе, когда все знали и любили творчество Пушкина, и каждому было известно, что князь Вяземский – ближайший друг Поэта, который после его гибели многое сделал для того, чтобы найти человека, соорудившего подмётное письмо с пасквилем Пушкину и пославшего эту гнусность Поэту и его ближайшим друзьям. И все знали, что именно П.А. Вяземский авторитетно сообщил всем мнение самого Пушкина, что пасквиль – дело рук нидерландского посланника Л. Геккерна.

Я очень люблю творчество Пушкина, читал немало книг о его жизни, о последних годах, о дуэли, о пасквиле. Не скажу, что многое знаю о П.А. Вяземском, но читал его переписку с Пушкиным, его письма разным людям после гибели Поэта. Но никогда у меня, как, видимо, и у многих других, не возникала мысль о недоброжелательном отношении князя к Поэту.

Книгу я не то чтобы быстро прочитал, а – проглотил. Сказать, что расстроился, значит не сказать ничего. Но поскольку недоверие к автору никуда не делось, принялся читать второй раз. Старался подловить К. Лапина, найти погрешности в его логике. Стал советоваться с более сведущими людьми. Друг мой, филолог по образованию, когда я рассказал ему про книгу и прочитал аннотацию к ней, высказался так: «Посмотри, ведь почти накануне получения пасквиля Пушкин читал в доме Вяземского свой новый роман «Капитанская дочка». А как зовут героя романа помнишь? Ну да, Пётр Анд­реевич, как и князя. Стал бы Пушкин называть любимого героя ненавистным ему именем? Так что успокойся. Много таких желающих попиариться на Пушкине. Всё это чушь».

Я успокоился, книгу убрал подальше. Решил К. Лапина не казнить, оставить чушь на его совести.

Но друг-филолог скоро позвонил.

– Знаешь, достал я твою книгу, прочитал и понял, что всё не так однозначно. В принципе возразить К. Лапину нечего. Просто верить ему не хочется. Но всё может быть.

– Ничего себе, а как же быть с «Капитанской дочкой»?

– Тоже всё неоднозначно. Подумал даже, что, может, реальная ситуация с Вяземским как раз и подтолкнула Пушкина писать роман именно с героем, носящим его имя. Какое-то ощущение, что эпиграф «Береги честь смолоду» имеет к этому отношение.

Снова достаю книгу. Скрепя сердце, перечитываю последние главы, медленно-медленно. По методу автора книги ищу свои возражения ему и сам пытаюсь опровергать их.

Вот вывод К. Лапина, что переписчик пасквиля – Павел Вяземский. Возражаю: «Вывод странный, ведь Павел совсем ещё ребёнок, ему нет семнадцати лет. Он в силу возраста своего не может осознать глубину противоречий между отцом и Пушкиным. Зачем ему участвовать в таком деле?» Но ловлю себя на том, что есть воспоминание Павла, которое часто цитируется и к которому все относятся с полным доверием: «Семейство наше переехало в Петербург в октябре 1832 года. Я живо помню прощальный литературный вечер отца моего с его холостой петербургской жизнью в доме Межуева у Симеоновского моста. В этот вечер происходил самый оживлённый разговор о необходимости положить предел монополии Греча и Булгарина и защитить честь русской литературы, униженной под гнётом Булгарина, возбуждавшего ненависть всего Пушкинского кружка… В этот вечер речь шла о серьёзном литературном предприятии, а не о ежедневной политической газете». Воспоминание это относится ко времени, когда Павлу было всего лишь двенадцать лет. Видно, что Павел уже тогда был умным парнем, глубоко внедрённым в дела отца, раз важные для князя события в его мозгу столь глубоко отпечатались. Поэтому, пожалуй, не стоит удивляться, если Дантес действительно решил привлечь Павла, уже почти семнадцатилетнего, к осуществлению своего злого замысла (вот с тем, что организатор пасквиля – Дантес, я согласился безоговорочно). Голова у Павла работала. К тому же в Петершуле, где он учился, преподавались «практические предметы «для умения и навыка», т.е. похоже, что Павел умел работать не только головой, но и руками (подумалось даже, что, может, и дома у него была какая-нибудь мастерская для разных поделок)…

Хотя, честно, я не очень симпатизирую Павлу: с внутренним негодованием читал его недоброжелательные воспоминания о М.Ю. Лермонтове…

Вот, наконец, и доклад на Комиссии.

Я совсем не убеждён в правильности вывода В.А. Денисова, что в заключительной части канона в честь М.И. Глинки Пушкин как бы предупреждает именно Вяземского:

Слушая сию новинку,

Зависть, злобой омрачась,

Пусть скрежещет, но уж Глинку

Затоптать не может в грязь.

Не исключено, что Поэт обращался не к князю, а к кому-то совсем другому, ведь завистников у него было немало.

Но, правда, иносказа­ния Поэта давно на­учился понимать именно князь, да и в стихотворных его высказываниях в разные годы этот «уж» всё же нередко присутствует: «Что скорбь постигла нас, что Пушкина уж нет» (1837), «Того, которого вы знали,// Того уж Вяземского нет» (1871)…

А в стихотворении «Александрийский стих» (1853) Вяземский использовал в качестве эпиграфа стихи Пушкина из «Домика в Коломне»:

…А стих александрийский.

Уж не его ль себе я залучу?

Извилистый, проворный, длинный, склизкий

И с жалом даже, точная змея;

Мне кажется, что с ним управлюсь я.

В общем, неблагодарное это дело – выискивать у кого-то ошибки и пытаться кого-то завалить. Прекращаю заниматься этим. Изначальное моё раздражение по отношению к автору К. Лапину чуть поутихло. Но внутреннее несогласие с ним не исчезло. Пожалуй, единственный способ примирения – убедиться, что экспертиза не подтвердит высказанную им версию.

Не знаю, к кому обращаться со своей проблемой, поэтому убедительно прошу помощи у любимой «Литературной газеты».

Может быть, кто-то из пушкинистов авторитетно опровергнет версию, высказанную в книге К. Лапина, и докажет, что никакой экспертизы не требуется: всё и так ясно – чушь. А может, кто-то подскажет путь, как всё же можно организовать предложенную К. Лапиным экспертизу…

Вот только непонятно, почему К. Лапин предлагает для экспертизы рукопись П.П. Вяземского об Оммер де Гелль. Ведь пасквиль и эта рукопись разделены большим промежутком времени. Почему-то кажется, что в Остафьевском музее сохранились какие-то материалы, написанные Павлом на французском языке, но более близко принадлежавшие ко времени создания пасквиля Пушкину.

Очень надеюсь на вашу помощь.

От редакции. По вопросу, обозначенному автором, мы обязательно обратимся к специалистам за разъяснениями.

Спор пушкина с вяземским

Вяземский Петр Андреевич (1792–1878), князь, русский поэт, литературный критик, академик Петербургской АН (1841). Один из ближайших друзей Пушкина.
Происходил из богатой и знатной семьи, получил превосходное образование. В молодости примыкал к либеральной части русского дворянства: стоял за уничтожение крепостного права, за введение в России конституции, писал вольнолюбивые стихи («Негодование», «Русский бог» и др.). Долгое время он находился под негласным надзором полиции.
В 30-е годы либерализм Вяземского пошел на убыль. Он поступил на службу, занимал крупные посты. Умер глубоким стариком. Его мемуары, которые он вел более шестидесяти лет, изданы под общим названием «Старая записная книжка» в 12-томном собрании сочинений в VIII, IX и X томах. 1
Пушкина Вяземский видел еще ребенком в доме его родителей. Дружба между ними началась с 1816 года, когда Вяземский вместе с Карамзиным и В.Л.Пушкиным посетил Пушкина в Лицее.
Пушкин ценил в Вяземском его острый, независимый ум, насмешливость, критическое дарование. «Язвительный поэт, остряк замысловатый» – так называл его Пушкин в одном из своих стихотворных посланий. 2 Стихи Вяземского Пушкин часто цитирует в своих произведениях (В «Евгении Онегине», «Медном всаднике» и т.д.) Эпиграфы к I главе «Евгения Онегина» и к «Станционному смотрителю» взяты из произведений Вяземского. Самого Петра Андреевича Пушкин ввел в VII главу «Евгения Онегина».
Вяземскому посвящены многие стихи Пушкина, часто поэт включал их в свои письма к Петру Андреевичу.
Дружба их длилась до конца жизни Пушкина. Все последние дни перед смертью поэта Вяземский находился при нем.
Портрет Вяземского сделан известным гравером Константином Яковлевичем Афанасьевым. Именно к этому изображению Вяземского относится стихотворение Пушкина:

Судьба свои дары явить желала в нем ,
В счастливом баловне соединив ошибкой
Богатство, знатный род с возвышенным умом
И простодушие с язвительной улыбкой. 3

1 Вяземский П.А. Полное собрание сочинений в 12 томах. Издание гр. С. Д. Шереметева.– С.-Петербург, 1878–1896.

2 Вяземскому.
Язвительный поэт, остряк замысловатый,
И блеском колких слов, и шутками богатый
Счастливый Вяземский, завидую тебе.
Ты право получил, благодаря судьбе,
Смеяться весело над Злобою ревнивой,
Невежество разить анафемой игривой.
1821 г. (Начало необработанного чернового послания, не законченного Пушкиным и не предназначавшегося к печати) Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в 16 т. – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1959. Т. 2, кн. 1. Стихотворения, 1817–1825. Лицейские стихотворения в позднейших редакциях. – 1947. – С. 196.

3 К портрету Вяземского. Пушкин А. С. Собрание сочинений в 10 томах. – М.:ГИХЛ, 1959. Том 1.